Автономия психоаналитика: индивидуация и гибкость техники

В статье Джон Кафка рассматривает взаимосвязь идентификаторных процессов аналитика и успешность осуществления психоаналитического лечения.

Публикации, посвященные развитию автономии и индивидуации аналитика, всегда носят личностный характер. Пытаясь написать именно такую работу, я прекрасно осознавал, что и моим собственным попыткам отстоять право на автономию никогда не будет конца. Повседневная терапевтическая работа, аналитические наблюдения, супервизии и обмен опытом с коллегами, написание подобных статей… все это становится для нас мощным стимулом к тому, чтобы еще раз испытать себя.

Эрнст Тичо ввел различие между жизненными и аналитическими целями. Что же получится, если перенести это различение на ситуацию обучающего индивидуального анализа, который должен пройти будущий аналитик? Тичо говорит нам о том, что преодоление препятствий на пути личностного роста и индивидуации является той аналитической целью, достижение которой открывает двери в пространство пост-аналитической работы над реализацией жизненных целей. Это правило применимо ко всем, кто подвергается анализу.

Однако обучения будущих психоаналитиков, как отдельной темы, он не затрагивает. Тем не менее, когда Тичо пишет:

«Иногда мы смешиваем нашу профессиональную модель (обучающий анализ, с присущими ему специфическими задачами) с теми целями, которые должны стоять перед нашими пациентами, он, вероятно, подразумевает, что для будущего психотерапевта развитие „аналитической функции“ должно стать одной из жизненных целей. Некоторые кандидаты в процессе прохождения обучающего анализа постепенно приходят к пониманию того, что путь дальнейшей индивидуации уводит их в сторону от собственно аналитической карьеры».

Другая часть кандидатов, из которых чаще всего потом и получаются аналитики, обнаруживают полное и глубокое соответствие между задачей индивидуации и желанием (возможностью) работать в качестве психоаналитика. Озабоченность совпадением и соответствием рабочих и жизненных целей почти всегда присутствует в психоаналитических автобиографиях, публикуемых в серии «Psychoanalyse in Selbstdarstellungen». Когда меня попросили внести свой вклад в эту серию автопортретов, я начал мечтать о том, чтобы листы анкетной формы, которую мне должны были прислать, оказались уже заполненными. В то время каждый мой день начинался с мысли о том, что я очень не хочу заполнять эту анкету. Я однажды уже пережил все то, о чем теперь должен написать. Потом я стал теоретизировать насчет того, что каждый человек постоянно вновь и вновь переживает (в течение микросекунд) важнейшие моменты своего развития, включая историю развития перцептивных процессов. Подобное повторное сгущение является результатом огромной прошлой сознательной и бессознательной психической работы,— думал я. Для того, чтобы написать психоаналитический автопортрет, который был бы понятен людям, не посвященным в сокровенные тайны моих переживаний и личного опыта, я вновь должен был проделать чрезвычайно сложную психическую работу. Передо мной стояла задача деконструировать «повторное сгущение» и представить его в виде достоверной и пригодной для публикации истории событий. Вопреки всем своим сопротивлениям. Возможно, что я среди прочего боялся и того, что мое «сгущение» содержит в себе какой-то личный миф, который может стать угрозой, если деконструированные элементы уже не будут укладываться в устоявшуюся систему представлений.

В психоаналитическом автопортрете, который все же был написан, я попытался показать, как аналитическая задач эмпатического созвучия с личным опытом пациента переплелась с моей собственной историей. Я писал о том, что аналитическая работа заставила меня научиться жить в различных мирах, культурах, реальностях и с пониманием относиться к ним. Осознание этой необходимости, в сочетании с эмоциональными последствиями ранней потери отца, сыграло огромную роль в моей жизни вообще, и в том, что я пришел в психоанализ в частности. Сложно однозначно сказать, как именно ранняя смерть отца, разрыв связей и эмиграция сказались на моем отношении к индивидуации и борьбе за автономию. Разрыв привычных связей делает нас более зависимыми.

Привязанности, даже симпатии к определенным аналитическим идеям, могут становиться упорными и вязкими. Осознание этой тенденции приводит к интенсивному реактивному противостоянию и постоянным попыткам отстоять свою автономию. Страх оказаться слишком податливым по отношению к внешним влияниям может привести к интеллектуальному бунтарству. Упорное отрицание старых идей и старых героев может сменяться идеализацией этих идей и их носителей. Развитие психоаналитической автономии на зрелых этапах обязательно включает в себя попытку деконтаминации идей, очищения их от налета идеализации и обесценивания.

Авторитарные психоаналитики и стремящиеся утвердить свой авторитет аналитические институты делают стоящую перед кандидатом задачу индивидуации еще более сложной. Об этой проблеме писала Хан Гроен- Праккен. К счастью, сегодня многие из нас становятся свидетелями антиавторитарной эволюции психоаналитических институтов. Сегодня психоанализ завоевывает популярность в тех странах, где ранее царили репрессивные режимы, а индивидуализация и личная автономия были преданы анафеме. С «пробуждением» психоаналитиков личная и институциональная борьба против явных и скрытых проявлений авторитаризма приобретает все больший размах. Вовлеченность Хан Гроен-Праккен в эту борьбу и присущее ей глубокое понимание сути проблемы стали базисом выдающихся успехов в деле возрождения восточно-европейского психоанализа.

Теперь я хотел бы снова вернуться к теме аналитической индивидуации. Вероятно, вы сможете упрекнуть меня в склонности к автобиографичности, однако я глубоко убежден, что описываемые здесь на примере собственного опыта закономерности можно проследить в истории профессионального становления многих коллег, чье психоаналитическое «развитие» и сегодня еще продолжается.

В своей манере работы я вижу несколько характерных особенностей, иллюстрирующих общую тенденцию моего отношения к аналитической терапии. Приведу несколько примеров:

  1. Несмотря на то, что я уделяю достаточно много внимания анализу развития отношений переноса и контрпереноса, к прямым интерпретациям переноса и прибегаю крайне редко. Первоначально я стремился интерпретировать перенос как можно позже, пользуясь каждой возможностью для того, чтобы отдалить этот момент. Со временем мне стало понятно, что те «открытия», которые пациенты самостоятельно делают во время работы, делают многие из моих высказываний излишними.
  2. Я думаю, что большинство аналитиков на основании своего клинического опыта выстраивают гипотезы и теории, облегчающие им поиск дальнейшей информации. Сформулированная мною теория, пробное предположение, которому я ищу подтверждения,— все это оказывает существенное влияние на то, как я слушаю своего пациента. Постоянно осознавая свое желание отыскать доказательства в пользу сформулированных мною пробных гипотез, я вынужден не допускать отрицания противоречащих им клинических данных, что, в конечном итоге, позитивно сказывается на эффективности работы.

Хотя в моей аналитической технике присутствует несколько стабильных и базовых тенденций, в ней заложена и гибкость, степень которой с годами лишь возрастает. Эта гибкость заключается в том, что с разными пациентами, и даже с одним пациентом на разных этапах лечения я работаю очень по-разному. Мысль о том, что накопив определенный опыт мы начинаем работать более тонко и дифференцировано, может показаться банальной. Тем не менее, «тонкость» работы напрямую зависит от того, в какой мере нам удается отказаться от определенных технических стереотипов. Например, предубеждение против «интеллектуализации» в свое время было для меня одним из безусловных «правил» терапевтической работы. Проработав долгое время с пациентом, который требовал от меня практически математического обоснования каждого утверждения, да еще к тому же откладывал свой ответ на невероятно долгий срок (во время которого он тщательно обдумывал и взвешивал предложенные мною аргументы), я убедился в том, что даже в периоды этих задержек шла огромная работа на глубоких эмоциональных уровнях. Я научился не волноваться по поводу эмоциональной «тяжести» своих интерпретаций после того, как понял, что только так я могу быть услышан этим пациентом. В работе с ним даже интерпретации переноса мне приходилось облекать в очень нетипичную форму. Пришлось преодолеть множество теоретических и технических «суеверий» пока техникой моей работы, построением фраз, темпом и ощущением времени стала руководить именно клиническая ситуация. Помимо интеллектуализации существует множество устоявшихся правил и норм, которые сейчас мне во многом кажутся «предрассудками». К их числу я отношу устоявшиеся мнения о связи диагноза с анализируемостью, об открытости аналитика перед пациентом, и о максимально эффективной периодичности аналитической работы.

С годами я значительно более гибко стал применять активность и пассивность в работе с различными пациентами, или даже с одним пациентом на разных этапах терапии. Здесь у меня тоже остается все меньше технических стереотипов. Теперь я очень четко отмечаю вариации скорости своей речи, частоту, с которой я задаю вопросы и даю интерпретации и т. п. я стал легче переносить молчание и защитное говорение (хотя и припоминаю случай, когда попросил пациента помолчать, особенно в те моменты, когда ему особенно хочется что-то сказать). В начале статьи я говорил о том, что стараюсь избегать прямых интерпретаций переноса, однако и в этом отношении стиль моей работы с разными пациентами бывает очень разным.

Ретроспективные генетические, динамические и экономические формулировки могут объяснить такие технические различия в моем подходе к работе с каждым из пациентов. Однако часто случается, что решающую роль в выборе типа поведения играет другой фактор. Размышляя о своих пациентах, я обнаружил, что способ работы, который я избирал для каждого из них, в значительной мере определялся существовавшим у меня внутренним портретом этого пациента. Именно внутренний портрет пациента и определял типичную манеру работы с ним, несмотря на то, что практически невозможно даже угадать, какой будет наша следующая сессия.

Я уже описывал задачу, вставшую передо мной, когда меня попросили написать психоаналитический «Selbstdarstellung». Я также упомянул теорию, согласно которой повторное переживание индивидом истории развития своих перцептивных процессов может происходить за микросекунды. Из этой теории проистекает предположение, что ранние перцептивные процессы синестезичны, т. е. не дифференцированы четко на слух, зрение и т. п., а скорее характеризуются сенсорным смешением. Внутренние автопортреты и внутренние портреты других людей, существующие в психике аналитика и анализируемого, богаты синестезическими компонентами, поскольку регрессивный стиль психоаналитической работы поднимает их на поверхность.

Когда начинается аналитическая регрессия, «актуальная проблема» пациента трансформируется в психоаналитически пережитые (и концептуализированные) темы. Когда защиты, сгущения и смещения оживают в подогретой переносом атмосфере самонаблюдения, внутренние портреты себя и других, так же, как и картины определенных событий могут приобретать черты, которые я охарактеризовал бы как «абстрактный экспрессионизм». Под этим я подразумеваю, что достаточно простые элементы картины передают и олицетворяют нечто, чрезвычайно насыщенное информацией и сильнейшими аффектами. Я наблюдал сновидения абстрактного экспрессиониста в среднем периоде аналитической работы. В одном из таких снов присутствовала движущаяся линия, которая на какое-то мгновение совершала глубокий обрыв. Сновидец «знал» о значении своего сновидения. Линия символизировала движение исторического развития, а провал означал геноцид, которому подвергли евреев нацисты. Значение движущейся и обрывающейся линии в процессе анализа было трансформировано, расширено, углублено и детализировано. Я глубоко убежден в том, что такая трансформационная работа родственна художественному творчеству.

Наша аналитическая работа по созданию и трансформации сгущенных картин очень схожа с работой художника. Такие картины могут быть названы сгущенными, поскольку образованию символического и метафорического образа, насыщенного огромным количеством информации, предшествовала серьезная психическая работа. Мы приносим такие сгущенные картины на каждую психоаналитическую сессию, однако в пространстве аналитического часа они расширяются, подобно конденсату, подвергшемуся растворению. Портреты, которые мы приносим в анализ и развиваем в его пространстве, напоминают картины художников, которые под влиянием характеристик своей модели создают реалистические, символические, импрессионистские, абстрактные, романтические, экспрессиониские, кубистские, абстрактно- экспрессионистские или музыкальные портреты.

Для того, чтобы нарисовать хороший портрет, или провести хороший анализ, необходимо достичь эмпатического резонанса с субъектом. Есть поверхностный и глубинный уровень работы, и совершенно особые отношения между художником и моделью. Иногда художник (аналитик) проецирует свои собственные черты на модель (анализируемого). Однако если эти проекции заходят слишком далеко, или не исправляются по мере прогресса в работе, все заканчивается катастрофой. В индивидуации аналитика и художника, в их постоянной борьбе за автономию есть много общего. И художник и аналитик должны иметь устойчивый внутренний автопортрет, который позволяет им в процессе творческой работы осуществлять трансформации материала. Манифестной темой фрейдовской лекции «Художник и фантазирование» (1910) является ограниченность способности аналитика понять сущность процессов художественного творчества. По моему мнению Фрейд, в данном случае немного лукавил, поскольку глубина психоаналитического процесса открывается нам зачастую именно на примерах неуловимых процессов художественного творчества. Для того, чтобы аргументировать свою мысль, я хочу процитировать несколько предложений из последнего раздела этой фрейдовской работы:

«Мечтатель тщательно скрывает свои фантазии от других, потому что ощущает основания стыдиться их. Теперь добавлю: даже если бы он сообщил их нам, он не смог бы нам доставить такой откровенностью никакой радости. Нас, если мы узнаем такие фантазии, они оттолкнут и оставят в высшей степени равнодушными. Но когда художник разыгрывает перед нами свою пьесу или рассказывает нам то, что мы склонны объявить его личными грезами, мы чувствуем глубокое, вероятно, стекающееся из многих источников удовольствие. Как это писателю удается его сокровеннейшая тайна; в технике преодоления упомянутого отторжения, которое, конечно же, связано с границами, поднимающимися между отдельными я, заключена подлинная Ars poetica. Мы способны угадать двоякий способ такой техники: художник при помощи изменений и сокрытий смягчает характер эгоистических грез и подкупает нас чисто формальной, то есть эстетической привлекательностью, предлагаемой нам при изображении своих фантазий. Такую привлекательность, делающую возможной вместе с ней рождения большего удовольствия из глубоко залегающих психических источников, можно назвать заманивающей премией или предварительным удовольствием. По моему мнению, все эстетическое удовольствие, доставляемое нам художником, носит характер такого предварительноо удовольствия, а подлинное наслаждение от художественного произведения возникает в результате освобождения нашей души от напряжений. Быть может, именно это способствует тому, что художник приводит нас в состояние наслаждения нашими собственными фантазиями, на этот раз без всяких упреков и стыда. Здесь мы как бы стоим перед входом к новым, интересным и сложным изысканиям, но, по меньшей мере на этот раз, у конца нашего изложения».

Во фрейдовском утверждении «…в технике преодоления упомянутого отторжения, которое, конечно же, связано с границами, поднимающимися между отдельными я, заключена подлинная Ars poetica» я бы к Ars poetica добавил Ars psychoanalytica. Смещение и сгущение, элементы, которые Фрейд считал важными составляющими художественного творчества, в аналитической работе обнаруживают себя очень отчетливо. Еще более непосредственное отношение к нашей теме может иметь краткое, но очень характерное замечание Фрейда о проблеме «Других», о негативном потенциале внешнего. Задача преодоления нарциссического барьера стоит не только перед поэтом и художником, это также одна из важнейших задач психоаналитика. Фрейд говорит о том, что процесс достижения эстетического удовольствия предполагает использование «техники преодоления… отторжения, которое, конечно же, связано с границами, поднимающимися между отдельными я». Эстетический элемент играет важную роль и в психоанализе. Высокая степень развития индивидуации и автономии художника и аналитика делает «Других» менее опасными, позволяя безопасно резонировать с публикой или пациентом. В этом резонировании разворачивается процесс индивидуации «Другого» и здесь может быть достигнуто эстетическое удовлетворение.

Почти небрежное замечание Фрейда о том, что «отторжение („abstossend“ в оригинальном тексте) которое связано с границами, поднимающимися между отдельными я» является отголоском ранних размышлений Фрейда о проблеме нарциссизма. Уже в этом замечении прослеживаются многие черты будущей теории нарциссизма. Треурнит, описывая развитие фрейдовской теории после 1914 года, отмечал: «Поскольку те удары, которые получает нарциссизм, всегда исходят от реальности, мы зачастую можем наблюдать ненависть к определенным аспектам этой реальности: доказательства ограниченности нашего всемогущества, чувство нарциссического унижения вызывает враждебность и ненависть». Я, тем не менее, остановлюсь главным образом на параллелях междку работой художника и психоаналитика в контексте созревания их автономии. Поскольку эта тема однозначно затрагивает проблему нарциссизма и художника и аналитика, я хотел бы указать читателю на фрейдовский текст, созданный ровно три года спустя после написания работы «Художник и фантазирпование». Он служит еще одним серьезным доказательством в пользу моего предположения о том, что Фрейд немного хитрил, излагая свою теорию художественного творчества, поскольку в других работах он проводит очевидные параллели между работой художника и психоаналитика. В статье «Психопатологические персонажи на сцене» Фрейд подчеркивает, что представление доставляет эстетическое удовольствие только в том случае, если персонажи этого действа соответствуют 3 требованиям:

  1. Психопатология героя не выявлена с самого начала, но разворачивается в процессе представления;
  2. Вытесненный импульс аналогичен тем, которые вытесняем все мы; это вытеснение «расшевеливается» в ситуации, конфронтирующей героя;
  3. Импульс, который пытался прорваться в сознание, так никогда и не получает определенного имени.

В психике зрителя, отвлекая его внимание, происходят те же процессы. Зритель полностью захвачен эмоциями и, в данный момент, не способен критически оценивать происходящее. Фрейд особо подчеркивает, что аналогичное воздействие аналитического лечения и успешного театрального представления приводит к понижению сопротивления. Однако параллель между терапией и художественным творчеством он проводит намного дальше. Фрейд говорит, что мы первоначально не понимаем невротического пациениа, который принес нам уже готовую картину своего заболевания. Но научаясь погнимать конфликты пациента мы забываем о том, что он болен, как забывает и он сам, когд ему старовятся понятны мотивы, вынужлавшие его быть больным. Фрейд говорит, что перед Dichter’ом, драматургом, стоит задача зделать нас, аудиторию, больными, индуцировать в нас отголоки болезни пациента, провести нас через развитие конфликта ирп дать зрителю (пациенту) понимание сути этого конфликта. Фрейд четко осмознавал родственность процессов идентификации, присутствующих в художественном творчестве и психоанализе, равно как и параллели между стремлением отвергать (abstossen) непонятого пациента и героя спектакля, с которым нам неудается идентифицироваться. Лишь трансформация, происходящая в процессе аналитической терапии ил художественного творчества, способна освободить нас от этой склонности отвергать.

Идентификаторные процессы необходимы, но сами по себе не являются достаточным основанием для успешного осуществления психоаналитического лечения или акта художественного творчества. Как я уже говорил ранее, все больше разделение повторно переживамых процессов делает возможными сгущение, снова и снова разворачивающееся в ритмическом резонировании анаилитика и анализируемого, художника и зрителя. В работе «О ложных воспоминаниях (deja raconte) во время психоаналитического лечения» Фрейд говорит — когда у пациента по достижении очередного инсайта возникает ощущение, что он всегда это знал, конец лечения близок. Я убежден, что в такие моменты анализируемый имеет в ввиду некоторое знание, которое до аналитической трансформации было сжатым, изолированным и уплощенным. В процессе художественой или аналитической трансформации это знание приобрело глубину и перспективу. В свою очередь появление трехмерной перспективы напрямую зависит от способености ааждого из участников процесса воспринимать другого как центр его/ее собственной вселенной. Эта способность смирить свой нарциссизм чрезвычайно важна для аналитика/художника и благоприятствует развитию аналогично способности у пациента/зрителя. Лишь при этом условии познание и самопонимание может быть осуществленно в психологическом присутствии «Другого», в условиях существования обоюдной автономии.

Литература

  1. Ticho, E. Termination of Psychoanalysis: treatment goals, life goals. Psychoanalytic Quarterly 41:315–33, 1972.
  2. Psychoanalyse in Selbstdarstellungen, ed. Hermanns, L. edition discord, Tuebingen, Vol. 1, 1992; Vol.2, 1994; Vol.3, 1995
  3. John S. Kafka, Multiple Realities in Clinical Practice, Yale Univ. Press, New Haven, 1989.
  4. The Psychoanalytical Society and the Analyst. With special reference to the history of the Dutch psychoanalytical society. Dutch Annual of Psychoanalysis, ed. Groen-Prakken, H. & Ladan, A., Vol. 1, pp. 13–37. Amsterdam\Lisse, 1993.
  5. Freud, S. Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 9, Hogarth Press, London, 1953.
  6. Treuurniet, N. Introduction to «On Narcissism» ; Intriduction to an Introduction, Int. Psychoanal. Assn., Hogarth Press, London, 1991, p. 82.
  7. Kafka, R. «Weltanschauung und Perspektive», chap. in Die Gesellschaft, Monatschrift fьr Litteratur, Kunst u. Soziapolitik, Leipzig, 1897. pp. 15–26.