Возможна ли дружба народов?

В статье Бромлей Юлиан Владимирович и Роман Григорьевич Подольный рассматривают процесс этногенеза и взаимоотношений между народами на уровне этноса и субъекта.

«Ненавидеть разумное существо, народ, расу
— это же безумие. Это уже сродни некоей
неистовой мифологии,
человеконенавистнической аллегории.
Нельзя ненавидеть целый народ,
коль скоро он включает в себя
все мыслимые противоположности
— женщин и мужчин, стариков и детей,
богатых и бедных, ленивых и трудолюбивых,
злодеев и людей достойных…
Раса! Но ведь раса состоит из весьма различных
и несхожих между собой индивидуумов.
Ненавидеть расу — значит ненавидеть
без разбора всех людей,
как бы они ни были непохожи друг на друга».
— Анатоль Франс

Пристрастность

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона издавался при активном участии профессуры, по большей части довольно либеральной. До сих пор не потеряли научного значения некоторые статьи этого словаря, касающиеся этнических вопросов, стоит отметить среди их авторов философа B. C. Соловьева, решительно отстаивавшего природное равенство людей всех народов.

Но вот в статье «Американская раса» читаем: «Лицо красного человека всюду, как на севере, так и на юге, имеет угрюмое, равнодушно серьезное и вместе с тем печальное, удрученное выражение. Под влиянием возбуждения черты лица едва оживляются сколько-нибудь заметным образом; но они принимают совершенно тупое или мрачное выражение даже у наиболее благородных американских племен, отличающихся мужеством и любовью к свободе, когда, за недостатком внешнего возбуждения, наступает то состояние апатии и беспредметной задумчивости, в которое индеец впадает очень легко и которое, по-видимому, ему нравится».

Автор статьи (он не указан) ссылается на свидетельства «почти всех» путешественников и исследователей. А дальше — дальше его характеристика индейцев еще больше напоминает не суждение ученого, но обвинительное заключение. Вот еще несколько цитат: «…в умственном отношении индеец действительно стоит ниже белого. Способность понимания у красной расы ограниченнее и действие ее медленнее, воображение туже, чувствительность к внешним впечатлениям менее развита; индеец живет только настоящим, а о будущем никогда не заботится. Так как понятие будущего недоступно его воображению, то он всегда равнодушно смотрит на приближение смерти». Это не мешает автору тут же возмутиться жаждой мщения, кровной местью и бесконечными войнами, которые ведут «равнодушные» индейцы, «не имеющие понятия о будущем».

«Радость индейца, которую можно возбудить в нем только самыми сильными средствами, выражается в диких порывах и лишена приятности. Теплого и глубокого чувства у индейцев не замечали даже самые ревностные их защитники».

Вот так, черным по белому. У индейца, сообщается затем, «нет ни проницательного ума, ни живости воображения». Это заключение делается по сказаниям и мифам, религиозным понятиям, образам поэзии и ораторского искусства. (Сегодня знатоки индейского искусства восхищаются им. Да и в XVI веке Альбрехт Дюрер, познакомившись с мексиканской скульптурой, записал: «Никогда в жизни я не видел ничего, что так радовало бы мое сердце, как эти предметы. Глядя на столь изумительные творения, я был изумлен утонченным гением людей чужих стран»).

Даже то, что языки индейцев принадлежат к классу синтетических языков, где грамматические формы играют сравнительно небольшую роль, тоже указывает автору статьи на «медленно работающий ум».

Итак, все — внешность, поведение, искусство («в постройках и художественных произведениях… также замечается недостаток творческого вдохновения и фантазии, разнообразия и подвижности форм»), речь, обычаи, верования — все это лишь подтверждает заявленную вначале точку зрения: индейцы — низшая раса.

Любопытно, что прямое опровержение упомянутой статьи появилось за десятилетия до ее публикации: оно принадлежит перу немецкого ученого и путешественника Александра Гумбольдта. Он писал: «Прискорбно также (особенно могут жаловаться на это жители Южной Америки), что нравы населения были описаны самым несправедливым и презрительным образом, в недостойных выражениях. С легкостью касаясь самых серьезных сторон человеческой природы, стремясь характеризовать народы, как характеризуют отдельных людей, некоторые путешественники в своих описаниях воскресили в наши дни ту манеру перечисления пороков и добродетелей, которая портила старинные труды по географии и основана только на смутных представлениях о народных верованиях. При этом было забыто, что все великие человеческие сообщества обнаруживают некоторое семейное сходство в том, что есть благородного или извращенного в их склонностях, и что эти сообщества отличаются друг от друга всего лишь легкими оттенками, преобладанием тех или иных умственных способностей, тех или иных душевных качеств, искажение которых составляет то, что называют недостатком в национальном характере».

«Встречи миров»

«Всякий брак — не соединение двух людей, как думают, а соединение или сшибка двух кланов, двух миров. Всякий брак — двоемирие. Встретились две системы в космосе и сшибаются намертво навсегда» — так писал о всяком браке русский советский писатель Юрий Трифонов. Но особенно наглядно это происходит, когда семью создают двое, принадлежащие к разным этносам.

Разумеется, есть разница между семьей, созданной, скажем, в Харькове русским и украинкой — представителями народов, очень близких по культуре, и семьей туркмена и эстонки, тем более — семьей англичанина и китаянки или африканца и индианки. Но для статистики и то, и другое, и третье — семьи национально-смешанные. Возникали и возникают они на всех континентах и, вероятно, во всех обществах (изоляты тут — исключения). Даже там, где закон или обычай устанавливал запреты на такие браки, запреты эти нередко преодолевались.

Особенно велика доля смешанных семей оказывалась при массовых переселениях того или иного этноса на земли, где уже жили другие народы.

Во время «эпох великих переселений» сдвигаются с места сразу целые народы или по крайней мере весьма значительные группы людей. Достаточно вспомнить события в Европе и части Азии в начале нашей эры. Жители Ютландии пересекают материк с севера на юг и приходят в Италию; от границ Китая гуннская волна доплескивает до Ла-Манша.

Знаменитое движение готов со Скандинавского полуострова приводит их на юг Восточной Европы, они заселяют тогда даже часть Крыма; отсюда на кораблях направляются на юг и юго-запад, громят Афины, прорываются — по морю и через Балканы — в Италию, и перед готским вождем («королем») по имени Аларих Рим впервые оказывается действительно беззащитным. Рим взяли тогда «западные готы» — вестготы. Восточными готами, остготами, называли ту часть народа, что «задержалась» в Причерноморье, пока не была разгромлена там гуннами в конце IV века. Остготы пришли после этого в Италию и в конце V века основали там свое королевство. Вестготов к тому времени в Италии уже не было — они перебрались сначала на территорию Южной Галлии, были вытеснены оттуда франками за Пиренеи, стали там хозяевами, аристократией — пока в начале VIII века через Гибралтарский пролив не перебрались арабы. Но и до сих пор среди последних испанских аристократов принято гордиться порою встречающимися у них светлыми глазами и волосами, как наследством именно вестготских предков…

Славяне, пришедшие на Балканы в V–VI веках н. э., смешались здесь с местным населением — на территориях теперешних Югославии, Болгарии, Греции. В Греции они приняли в конце концов язык местного населения, были им ассимилированы. В землях же, ставших потом югославскими и болгарскими, сами передали свой язык аборигенам. Но что, собственно, значит фраза «смешались с местным населением»? Форма такого смешения, как правило, смешанные семьи. Они могут начать возникать и не сразу с появлением пришельцев, а во втором, третьем и более поздних поколениях потомков их и потомков аборигенов. Но без появления таких семей дело в конечном счете в принципе не может обойтись.

Повторимся: чудовищным театром этнических действий предстает история, если чисто исторически выделять в ней движения народов: те — сюда, эти — туда, да еще (всегда!) кто-то из собравшегося переселяться народа остается на месте и смешивается с другими пришельцами, явившимися на сравнительно запустевшие территории. Но между прочим, историки и этнографы отчетливо различают и переселения другого типа, не столь на первый взгляд грандиозные, но тоже очень важные для истории народов.

Возьмем для примера Россию XVI века, время Ивана Грозного. Падение Казани — 1552 год. Блестящая победа! Однако не первый уже раз русское войско приходило под Казань, да и последние десятилетия перед своим падением Казанское ханство было уже практически вассалом Москвы. Удивительнее, что всего через четыре года к Московскому государству была присоединена Астрахань, куда более отдаленная.

Известный французский исследователь Ф. Бродель связывает сравнительную легкость взятия Астрахани с тем, что в это время идет отток населения с восточных окраин Европы в Азию, с тем, что степные кочевники массами переселяются с запада на восток.

Что происходит дальше? Русским крестьянам, как раз в это время закрепощаемым, открываются просторы плодородных земель Поволжья. И земледельцы уходят туда от помещиков (которые, естественно, вскоре за ними последовали).

Центральная часть России во многих местах обезлюдела, в чем сыграли свою роль также эпидемии и — страшнее, наверное, любой чумы — террор Ивана Грозного, затронувший отнюдь не одних только бояр, как еще недавно утверждалось в школьных учебниках.

Вот как пишет о последствиях оттока населения Бродель: «На эти покинутые земли в свою очередь приходили крестьяне из Прибалтики и Польши, пустые же пространства, остававшиеся после них, в свое время заполнили выходцы из Бранденбурга или Шотландии». «Молчаливой историей» называет историк такие перемещения, не сопровождаемые обычно грохотом битв и возникновением новых государств. В них единовременно участвует сравнительно меньше людей, чем в «великих переселениях», зато эпоха переселений малых, «молчаливых» неизвестно когда началась и неизвестно когда кончится, они идут постоянно, непрерывно и в конечном счете нередко оказывают очень заметное влияние на судьбы народов.

При переселениях на новые места часто происходит ассимиляция пришельцев коренными жителями или наоборот. Но нередко возникают и такие исторические области, где бок о бок, чересполосно, обитают представители четырех-пяти и более национальностей.

Одна из подобных территорий — Трансильвания на севере Румынии, где кроме румын живут вот уже многие сотни лет венгры, немцы, сербы, украинцы. Другая такая область — Закарпатье, где кроме украинцев в состав населения входят венгры, молдаване, поляки…

Собственно говоря, весь наш сегодняшний мир — такая многонациональная историческая область, и большинство государств в нем — многонациональны, что, конечно, облегчает межэтнические браки; а кроме того, межгосударственные культурные контакты, все расширяющиеся в нашем мире, тоже приводят к национально-смешанным бракам.

Настоящими пунктами встречи народов нередко становятся города. Нет города без рынка (хоть и бывают рынки без городов), а на рынок тянутся люди с округи тем большей, чем больше и экономически мощнее сам город. Города чуть ли не с самого начала «были обречены» — во всем мире — на то, чтобы стать этническими лабораториями. Именно в них переваривались и перемалывались особенности субэтнических и этнографических групп одного народа, крепло первоначальное единство каждого этноса. Но уже во времена рабовладельческие, как и раннефеодальные, в городах непременно появлялись и группы иноземцев. Причем это отнюдь не только торговцы, но и ремесленники (а в более поздние времена — рабочие, капиталисты), и солдаты — особенно в великих державах, где городские гарнизоны часто составляли из выходцев с другой окраины империи. Вот что говорит о своем родном городе Смоленске писатель Борис Васильев: «История раскачивала народы и государства, и людские волны, накатываясь на вечно пограничный Смоленск, разбивались о его стены, оседая в виде польских кварталов, латышских улиц, татарских пригородов, немецких концов и еврейских слободок… Здесь победители роднились с побежденными, а пленные находили утешение у вдов, здесь вчерашние господа превращались в сегодняшних слуг, чтобы завтра дружно и упорно отбиваться от общего врага, здесь искали убежища еретики всех религий, и сюда же стремились бедовые москвичи, тверяки и ярославцы, дабы избежать гнева сильных мира сего. И каждый тащил свои пожитки, если под пожитками понимать национальные обычаи, семейные традиции и фамильные привычки».

Такими «вечно пограничными» нередко оказывались и города, совсем не обязательно расположенные далеко от границ. В Ташкенте давно живут бок о бок с узбеками русские и таджики — но еще и украинцы, евреи, туркмены… А можно вспомнить и то, что Новгород начинался как город сразу нескольких (по меньшей мере двух) славянских, балтского и финского племен, и он мог существовать лишь постольку, поскольку представители разных народов находили способы уживаться друг с другом. В Новгороде восточные славяне в конечном счете ассимилировали своих соседей.

Разумеется, ассимиляция так далеко заходит не всегда, но только отсутствие серьезных этнических конфликтов может обеспечить нормальную жизнь и развитие почти любому большому городу; ведь не много сейчас и в нашей стране и в мире действительно крупных городов с совершенно однородным в этническом отношении населением.

И есть, напоминает Борис Васильев, только «один реальный способ сосуществования — помнить, что люди делятся не на русских, поляков, евреев или литовцев, а на тех, на кого можно положиться и на кого положиться нельзя».

А когда на первый план выходит деление людей по чисто человеческим качествам, естественно, растет число межнациональных браков. Процесс такого смешения идет во всем мире. И трудно даже решить, какая страна здесь оказывается «впереди других». Вот Соединенные Штаты, где число смешанных браков между представителями не только разных национальностей, но и разных религий продолжает расти.

Известно, что католики в США большей частью ирландского, французского, польского происхождения, протестанты же — английского, скандинавского, немецкого. Уже вскоре после второй мировой войны две пятых католиков итальянского происхождения женились и выходили замуж за некатоликов, т. е. людей другого национального происхождения. Довольно неожиданно для наблюдателей резко усилилась в последние десятилетия ассимиляция американских евреев — так, уже в 1972 году 48% браков, в которых они состояли, были смешанными. Величина поразительная. Она свидетельствует о многом — от резкого ослабления религиозных барьеров (с обеих сторон, т. е. последователи каждой из религий отказываются от «твердокаменности» в выполнении по крайней мере части ее заветов) и до сближения образа жизни этого этнического меньшинства с образом жизни всей североамериканской этнической общности.

Вообще надо сказать, что падение разграничительной роли религии повсеместно способствует расширению межнациональных контактов и смешанным бракам как практически неизбежному следствию последних.

Исследовательница О. Б. Наумова изучает смешанные браки, заключаемые представителями немецкого национального меньшинства в Казахстане. В таких браках сегодня состоит там примерно половина всех немцев — это ли не свидетельство интенсивнейшего этнокультурного сближения казахстанских немцев с другими народами республики! Но вступают немцы в браки главным образом с русскими и украинцами. Не придается значения тому, что исторически российские немцы были протестантами, а русские и украинцы — православными.

Родственники с обеих сторон не чинят препятствий таким бракам и часто даже не пытаются хотя бы отговаривать жениха с невестой с помощью классического призыва «хорошенько подумать». Гораздо сложнее положение с казахско-немецкими браками. Почти нет семей, где муж — немец, казашка — жена. Браки же, где муж — казах, а жена — немка, встречаются, и совсем не так уж редко, хотя и много реже, чем русско-немецкие, например. Причем частенько браки заключаются вопреки прямому и очень активному противодействию родственников казаха — видимо, из-за такого и еще более резкого настроя их против выхода казашки замуж за немца почти вовсе нет браков последнего типа. Считать ли, что тут виновата религия, у мусульман, особенно кочевников, более прочно удерживающая свои позиции? Ну, браки мусульман с последовательницами христианства (как и иудаизма) Коран вовсе не запрещает (в отличие от браков с язычницами) и даже не требует, чтобы жены в таких случаях обращались в ислам. Против смешанных браков скорее выступают местные обычаи. А если брак все же состоится, то жена-немка принимает образ жизни мужа-казаха. (Любопытная, много говорящая деталь: сейчас бракосочетание казаха и казашки сплошь и рядом обходится без освящения муллой, а вот при женитьбе казаха на немке муллу частенько призывают к «исполнению обязанностей»; в таких случаях свадьба по мусульманскому обряду кажется скорее формой введения женщины в новый для нее этнос, чем данью собственно религиозным взглядам).

В СССР в настоящее время в каждой шестой-седьмой семье муж и жена принадлежат к разным национальностям.

В Латвии по крайней мере четвертую долю всех семей составляют смешанные. На Украине — около 22%, в Казахстане процент разнонациональных браков несколько меньше, но не намного. Притом в городах доля смешанных семей, как правило, значительно выше средней цифры по каждой республике.

Хорошо это или плохо, что возникают межнациональные браки? Само по себе, как факт — ни хорошо, ни плохо. Дети в таких семьях в среднем не слабее и не сильнее физически, не умнее и не глупее, не талантливее и не бездарнее, чем в этнически однородных. Да будь иначе — это бы говорило или в пользу расизма (будь дети от смешанных браков «неудачнее»), или за некий расизм наоборот: ведь нельзя же считать ребенка поляка и полячки заведомо более талантливым (или более бездарным), чем сына поляка и белоруски или украинки и литовца. Думаем даже, что не только не стоит — неправильно было бы приводить здесь в доказательство примеры гениев, рожденных как от однонациональных, так и от смешанных браков. Равенство людей, принадлежащих к разным народам, достаточно доказано всей историей человечества.

Ну, а как насчет того, о чем прежде всего, во всяком случае поначалу, обычно думают вступающие в брак по любви? Как насчет счастья? О прочности таких браков кое-что может сказать статистика. Вот в Кишиневе, например, браки между молдаванами распадаются реже, чем между русскими; смешанные семьи крепче в среднем, чем семьи чисто русские, но уступают в этом отношении семьям молдавским. Аналогичная картина (с заменой соответственно молдаван грузинами) в Тбилиси. Обследования показывают, что это почти общее правило: показатели доли разводов в смешанных браках занимают промежуточное место между показателями для тех народов, представители которых создали смешанную семью.

Это прежде всего о прочности брака. А что касается счастья, то судить о нем трудно. Но вот американские социологи в свое время провели массовые опросы для выяснения того, насколько довольны своими браками представители разных слоев общества, какие обстоятельства способствуют тут удаче.

Оставим сейчас в стороне, что у социологов получилось, будто второй брак нередко удачнее первого, причем прежде всего в силу полученного в первой семье опыта. Для нас интересен другой вывод из этих исследований. Две категории семей были признаны по сумме учитываемых признаков наиболее счастливыми. Те, в которых муж и жена происходили из одной и той же среды, как национальной, так и социальной, имели примерно одинаковый уровень образования, воспитывались в схожих условиях. И те, в которых муж и жена происходили из разных этносов, да притом еще с весьма отличными друг от друга культурами. Что касается случаев первого рода, они кажутся более понятными: каждый из супругов знает, чего ждать от другого, у них схожи и обычаи, и многие привычки, много шансов, что близки и круг интересов, и убеждения, и манеры, и взгляды на воспитание детей. Ну, а как истолковать вторую группу случаев? Объяснение, предложенное обнаружившими такой феномен социологами, вкратце можно изложить так. Человек, вступающий в брак с представителем другого народа, заранее готов ко многим предстоящим сложностям, склонен проявлять терпимость к непривычному. Кроме всего прочего, тут любовь могла пройти предварительное дополнительное испытание: не всегда легко решиться на семейный союз с человеком другой культуры.

Ведь почти каждый смешанный брак ставит перед супругами некоторые проблемы, с которыми они бы не встретились в браке однонациональном. Е. В. Рихтер, этнограф, занимающаяся изучением русско-эстонских семей, отмечает, например, что определенные трудности вызывает даже необходимость готовить именно такие блюда, которые нравились бы и жене и мужу,— это сложнее, чем угождать гостям обеих национальностей, которые все-таки появляются в доме далеко не каждый день. Нередко возникают споры о том, в какую школу — эстонскую или русскую — отдавать детей, да и способы воспитания, принятые у эстонцев и русских, не во всем совпадают. Разнятся порою представления о «правильном» методе ведения хозяйства, о необходимой степени порядка в доме и аккуратности и т. п.

Вот рассказывает о семье своих родителей, Дезире и Анриетты, валлона и фламандки, Жорж Сименон:

«Мамаша Сименон предупреждала Дезире: „ Если хочешь, женись на ней. Но посмотришь, чем она будет тебя кормить“».

И вправду: «Дезире предпочитает разварное мясо, жареную картошку, горошек и засахаренную морковь. А его жена-фламандка любит только жирную свинину, тушеную с овощами, салат из сырой капусты, копченую селедку, острые сыры и шпик».

Это, скажем кстати, не помешало Дезире и Анриетте любить друг друга и славно прожить общую жизнь.

Разумеется, по многим из вопросов такого рода мнения могут расходиться и у супругов одной национальности, однако в смешанных браках появляется опасность, что даже личностные достоинства, недостатки, привычки и особенности характера и темперамента будут объяснять именно этническим происхождением брачного партнера. Если налицо взаимные любовь и терпимость, на происхождение делается «скидка». А если насчет терпимости плохо?

Никто, однако, не доказал еще, что усложнение жизни непременно портит ее, а некоторые социологические исследования показывают как будто, что в ряде случаев семьи тем крепче, чем более сложные задачи приходится разрешать супругам. Внутрисемейные трения характерны отнюдь не для одних лишь смешанных семей. Взаимное уважение к «чужим» традициям нередко вызывает и взаимную благодарность, способствует взаимопониманию на том важнейшем уровне, который психологи и социологи именуют личностным. О. Б. Наумова рассказывает, в частности, в своем исследовании о казахско-немецкой семье, куда каждый год 25 декабря, на рождество, сходятся родственницы немки, и на стол ставится праздничный пирог «кухе»; на ежегодные же поминки по свекру-казаху приходят старики казахи, причем для них режут барана и приготовленное мясо раздают гостям в порядке, определяемом родовым старшинством.

«Быстрые побеги дает лишь национализм, подлинный интернационализм труднее воспитать. Вот примеры. Дагестанец женится на русской. Это преподносится как факт интернационализма. А дело-то все в самом элементарном и банальном: полюбили друг друга молодые. Или в колхозе работают люди пяти различных национальностей, и живут они мирно, дружно. Плоды интернационализма! — кричат твердолобые догматики. Значит, если колхозники намылят друг другу шею, не поделив, допустим, очередь за импортной косметикой,— это национализм? Глупость!»

Так говорит поэт и прозаик Расул Гамзатов. Но мы позволим себе далеко не полностью согласиться с частью этого его высказывания.

«Полюбили друг друга» — дело действительно элементарное и банальное (во всяком случае — со стороны). Но ведь часто (слишком часто), как свидетельствуют хотя бы время от времени появляющиеся в молодежных газетах письма юношей и девушек, желание вступить в брак с представителем другой национальности встречает сопротивление родственников, вплоть до попыток, иногда «удачных», выдать девушку замуж (или женить юношу) в своем национальном кругу.

Да, когда аварец и украинка, белорус и эстонка, чуваш и татарка (в нашей стране больше ста двадцати национальностей — значит, по законам математики и любви здесь возможно по крайней мере более пяти тысяч сочетаний) вступают в брачный союз, они «просто» полюбили друг друга. В их отношениях это — первоначально главное. Искать в самом факте взаимной влюбленности интернационализм, Расул Гамзатов прав, наверное, не стоит. Любовь Дездемоны к мавру вряд ли можно объявить ростком интернационализма в эпоху Возрождения, и брак индианки и канадского охотника-француза в XVIII веке тоже не имеет смысла рассматривать в качестве такого «ростка».

Но любовь двоих становится испытанием интернационализма в тех, кто их окружает,— родных, близких, друзьях обеих сторон. Брабанцио, отец Дездемоны, вполне дружески относившийся к Отелло, пока тот был лишь гостем в его доме, этого испытания не выдержал. А между тем Отелло хоть и мавр, но царской крови, первый полководец и надежда Венецианской республики — и все это в глазах сенатора Брабанцио не может перекрыть того, что его зять «чернее сажи». Однако другие сенаторы и сам дож относятся к ситуации довольно спокойно: знатность и заслуги Отелло значат для них больше, чем цвет его кожи. Дездемона полюбила «великого человека» — это ее оправдание для них.

Канадского «белого» охотника нередко заставляла жениться на индианке прямая необходимость — свободных жснщин-европеянок и близко не было. Это объясняло ситуацию для других «белых». Но в нашей стране украинцу или эстонке совсем нетрудно в общем найти супруга того же этнического происхождения.

Родственники одной стороны, а то и обеих нередко возражают против брака. Причем опять-таки в каждом отдельном случае за возражениями могут стоять и не только и даже не столько (а то и вовсе не) националистические убеждения, сколько комплекс этнических обычаев и привычек, в которых такие соображения, если они и есть, лишь элемент.

Известно, например, что в смешанных браках люди кавказских и среднеазиатских национальностей по большей части мужья. Армяне, узбеки, казахи в десятки раз чаще женятся на русских, украинках, латышках, еврейках, немках, чем выходят за русских, украинцев, евреев и т. п. армянки, узбечки, казашки…

Азербайджанец — вполне реальный, а не статистический — горько жаловался в случайно возникшем разговоре одному из авторов, что его сестра хочет выйти за русского, а их мать против и он скорее на стороне матери; женат же сам этот азербайджанец между тем был на русской, и сопротивление тому браку среди его родственников было, по его словам, совсем небольшим. Так как, считать или не считать такой подход националистическим? Скорее перед нами наследие старых религиозных запретов, по которым мужчина мог жениться на не мусульманке, но женщина-мусульманка за иноверца выйти не могла.

С другой стороны, армяне и грузины ведь никогда не были мусульманами, значит, только что предложенное объяснение по меньшей мере недостаточно. Сами представители кавказских и среднеазиатских народов обычно говорят для объяснения такой позиции, что национальность детям передаст отец и речь, значит, идет о желании «сохранить народ».

Отметим, что хоть и медленно, но неуклонно растет и число браков женщин кавказских и среднеазиатских этносов с мужчинами других народов. А общий рост межнациональных семей свидетельствует о том, что сопротивление таким бракам старших родственников или реже бывает сильным, или чаще преодолевается.

Надо сказать, что отношение к межнациональным бракам в этнической группе — обычно довольно объективный показатель степени развития у нее интернационалистского мировоззрения.

Известен провокационный вопрос, который в США задается стороннику полного равенства негров: «А вы выдали бы свою дочь за негра?»

В разных районах мира вместо негра в эту фразу можно подставить еврея, араба, китайца, немца, алжирца, индийца.

И лучший, кажется, ответ, давно предложенный на этот вопрос, звучит так: за негра — да, за расиста, за националиста — нет.

А как с теми, кто родился от брака эстонки и русского, литовки и поляка, белоруса и еврейки, азербайджанца и украинки? Или — хорвата и словенки, француза и итальянки, американца и японки, китайца и англичанки?

Их на свете очень много. Больше, чем людей любого народа Земли. По самым приблизительным подсчетам, число детей, родители которых принадлежали к разным национальностям, превышает миллиард. Если же принять во внимание еще три-четыре поколения предков, не исключено, что такие люди составляют и побольше, чем половину человечества.

Но обратите внимание: огромное большинство из этого миллиарда ощущает себя членами только одного из тех этносов, к которым принадлежали их родители, деды и бабки, прадедушки и прабабушки. Чем же определяется этот выбор «для себя» одного народа из двух, трех, а то и большего числа? Обычно сочетанием нескольких причин, среди которых часто решающая — родной язык (а он ведь большею частью не выбирается).

Евгений Евтушенко пишет:

«Во мне, словно семь притоков, семь перекрестных кровей: русская — словно Непрядва, не прядающая пугливо, где камыши растут сквозь разрубленные шеломы; белорусская — горькая от пепла сожженной Хатыни; украинская — с привкусом пороха, смоченного горилкой, который запорожцы клали себе на раны; польская — будто алая нитка из кунтуша Костюшки; латышская — словно капли расплавленного воска, падающие с поминальных свечей над могилами в Риге; татарская — ставшая последними чернилами Джамиля на осклизлых стенах набитого призраками Моабита; а еще полтора литра грузинской крови, перелитой в меня в тбилисской больнице из вены жены таксиста».

Интернационалист, поэт гордится всеми этими линиями, на перекрестке которых он появился на свет,— но он, мы это знаем по его поэзии,— русский.

Среди членов уже упоминавшейся семьи Эйнеров — Эйнерсов, сильно разросшейся и включающей в себя представителей нескольких национальностей, каждый, наверное, ощущает себя принадлежащим лишь к одной из них. Хотя возможно и двойственное этническое самосознание. Сын немца и русской может чувствовать себя в какой-то ситуации больше немцем, в какой-то — русским. То же может относиться к детям от любых смешанных браков. Но ведь не только к ним! Латыш, третье поколение семьи которого живет на Украине, ощущает себя и украинцем. Кореец, чей прадедушка уже жил в Киргизии, имеет право осознавать себя и киргизом. Армянин, если его предки поселились в Москве, скажем, еще в начале XIX века, может обладать не только армянским, но и русским этническим самосознанием.

Впрочем, тут совершенно может быть неважен «семейный стаж». Каждый, кто читал воспоминания «Человек и время» советской писательницы, армянки по происхождению, Мариэтты Шагинян, увидел, конечно, в этой книге места, где более заметно авторское ощущение себя армянкой, и другие, где Шагинян — до очевидности ясно — выступает как русская. То есть невозможно даже представить, чтобы она отделила себя как армянку от своих русских подруг, отнеся их к разряду «они». Однако там, где писательница рассказывает о расселении армян по югу России, Польше, Западной Европе, «мы» для нее — уже армяне. Но этот пример опять-таки к проблеме детей от смешанных браков отношения не имеет — и уже этим, как нам кажется, кое-что доказывает.

Словом, не без оснований можно сказать, что двойное этническое самосознание возникает не только у детей от смешанных браков. Человек, долго живущий в инонациональном окружении — бурят в Якутии, мордвин в Туркмении, татарин в Каракалпакии,— не сомневается в своей «паспортной» национальности. Но ощущает своей малой родиной эту — «чужую», если следовать прописям националистов,— землю. Ростовские армяне во многих отношениях чувствуют себя и русскими, русские на Украине ощущают себя нередко не только русскими, но и украинцами, а украинцы в РСФСР — и русскими. Двойное этническое самосознание вещь довольно распространенная, и определить, какая из его сторон сильнее,— дело, которое не решить только с помощью метрики и паспорта.

Вспомним теперь сцену из романа грузинского писателя Нодара Думбадзе «Белые флаги». Между персонажами этого романа заходит спор, могут ли претендовать на имя «грузин» тбилисский армянин, давно живущий в Грузии, потомок украинца, носящий фамилию Гоголь, и грузинский еврей. К старому учителю, пользующемуся уважением, обращаются: «Дядя Исидор, или убей меня, или объясни — как могут быть грузинами еврей, украинец и армянин?»

И учитель объясняет: «Ну, что касается Гулояна… сами небось слышали, как он, армянин, поправлял грузинскую речь грузина Накашидзе… А что Хаос и Картлос1 — братья, это всем известно».

У Гоголя мать (а также бабка, прабабка и т. д. — грузинки); учитель Исидор напоминает, что дети царицы Тамар и осетинского царевича Давида Сослана, Лаша и Русудан, «назывались сыном и дочерью царицы Тамар, а не отца их…».

Что же касается грузинского еврея, то, ссылаясь на «Картлис Цховреба», написанную в средневековье историю Грузии, учитель говорит о том, что евреи поселились в царстве Картли еще во времена царя Навуходоносора и Грузия с незапамятных времен стала для их потомков родиной.

Происходит этот разговор в тюрьме, и биографии большинства его участников, мягко говоря, не могут служить примерами для молодежи. Но видимо, не случайно ввел писатель такое обсуждение национальных проблем именно в этот роман.

Любовь к Грузии, напоминает Думбадзе, присуща и выросшим в ней людям других национальностей, кстати сказать вовсе не отрекающимся от своего происхождения; у них то двойное этническое сознание, о котором мы уже говорили. А дотюремные занятия собеседников, у некоторых весьма предосудительные, не лишили их человеческих чувств, в том числе и любви к Родине.

Кажется парадоксальным то, что в условиях гласности в ряде районов нашей страны национальные отношения обострились. Люди, принадлежащие к разным народам, которые раньше при контактах между собой обращали на этот факт не слишком много внимания, теперь нередко словно намеренно углубляют, подчеркивают этнические и культурные различия; противопоставлению «мы — они», естественному, как уже говорилось, для этнического самосознания, искусственно придается явно чрезмерное значение.

Давно ли в научных трудах этнографов, в популярных книгах и статьях публиковалась, например, вполне благополучная статистика ответов советских людей разных национальностей на вопрос, что они считают своей Родиной. Одни — молдаване, грузины, казахи — называли свои республики, другие — Советский Союз; в весьма значительной части случаев — то и другое; при этом Советский Союз, как правило, именовали своей Родиной чаще, чем национальные территории. Теперь ситуация, похоже, в ряде регионов изменилась, и ответы на аналогичные вопросы (там, где проводились опросы) зафиксировали прежде всего другое. Эстонцы в Эстонии, как правило, называют Родиной именно Эстонию.

Что ж, признать в новых условиях, будто все анкеты заполнялись опрашиваемыми исключительно с целью доставить исследователям удовольствие? Или счесть, что проводилась массовая фальсификация данных самими исследователями? Согласиться с тем, что лозунги дружбы народов, как и равенства народов, были только лозунгами, за которыми не стоит, и не стояло никакой реальности?

Чудовищные события в Сумгаите, взбудораженный Нагорный Карабах, Ереван, Баку, Алма-Ата, Душанбе, встревоженные сотни тысяч «русскоязычных» в Прибалтике — все это для многих свидетельство того, что дело обстоит именно так.

Мы с этим не согласны. Не хотим, однако, впадать и в другую крайность — объявлять, будто все происходящее лишь результат злосчастной пропаганды коварных националистов, которые успели захватить в свои сети множество обманутых людей, считающих, что наконец-то они «прозрели».

Такая пропаганда, конечно, есть и имеет часто успех именно потому, что использует действительные недостатки, сложившиеся в нашей национальной политике на протяжении многих десятилетий. Но не менее важно другое — национализм разрастается на почве наших социальных бед и ошибок, накопившихся за многие годы.

Все народы имеют право на жизнь и собственную культуру. Любая национальная культура должна развиваться. Каждый живой язык нуждается в бережном и добром отношении. Для нас эти истины бесспорны.

Спорны иногда бывают лозунги, с которыми выступают в защиту этих истин, методы, которыми хотят их проводить в жизнь. Представители скольких народов считают нужным сопровождать гордые их имена эпитетами «несчастный» и «самый несчастный» — причем говоря в каждом случае именно о своем народе! Да, горькая история выпала на долю многих народов, но ведь не только же горькая! Каждому этносу есть не только о чем печалиться, но и чем гордиться. Меряться бедами между людьми как будто не принято. Надо ли меряться ими народам, как и особой будто бы талантливостью?

Какие бы ни выпадали в судьбе этноса периоды — славные и печальные, трагические и относительно спокойные,— от любого из них и от всех вместе нельзя отрекаться, как не отрекается настоящий сын от отца. А. С. Пушкин писал, что ни за что не хотел бы иметь ни других предков, ни другой истории. Отсвет славы предков падает на потомков, а беды их переживаются заново наследниками. Но достойны старой славы лишь те, кто ее приумножает, и помогают избавляться от болезни те, кто лечит старые раны и их последствия, а не сыплет на них соль. Страшно представить себе, что было бы, если бы народы взялись сводить между собой исторические счеты. Предки монголов захватили когда-то Русь и Среднюю Азию, не говоря уже о множестве других земель — от Китая до Ирана, пытались овладеть Египтом. Что ж, потребовать за это ответа с потомков? Польские войска захватывали Москву в начале XVII века, французские — в начале XIX века, четырнадцать держав поддерживали белых в гражданскую войну и т.д. Прибалтику в течение долгих веков рвали на части Датское, Шведское и Польское королевства, германские государства, Российская империя.

Да ведь ясно же, что не народы завоевывают другие народы. Это делают ханства и каганаты, царства и королевства, империи — словом, агрессивные государства.

Гордясь своими предками и сочувствуя им, не надо хулить чужих предков и обделять сочувствием их потомков. Изобретатель парохода Роберт Фультон покинул Францию вопреки распространенной легенде не потому, что его изобретение якобы не поддержала Парижская академия, а Наполеон пожалел денег на помощь изобретателю. На самом деле академия отнеслась к детищу Фультона с интересом и одобрением. Но Фультон ясно увидел, что генерал Бонапарт, становящийся самодержцем, не благодетель человечества, но принадлежит к тому же ряду чудовищ, что Аттила и Тамерлан. Не будем же восхищаться такими Аттилами только за то, что они формально принадлежат к одному с нами народу. Мы умеем радоваться «чужим» Бетховену, Стендалю, Саят-Нове, Низами, Ганди, радость русского от существования Толстого и Достоевского разделяет весь мир.

Можно выделить три уровня негативного в национальном самосознании. Первый — ограниченность, замкнутость, связанные с нежеланием выходить в контактах за пределы круга людей, принадлежащих к своему этносу; уже на этом уровне нередко появляются и национальные предубеждения. Следующий уровень — этноэгоизм, выражающийся в стремлении обеспечить преимущества собственному народу за счет других. Третий уровень — уже нациофобизм, т. е. прямая враждебность другим, «чужим» народам.

С национализмом надо бороться не только тогда, когда он выводит на улицы толпы погромщиков. «Бытовые» формы его заражают детские души, а замаскированные (и не очень) всплески на страницах печати отравляют атмосферу, в которой все мы живем. Можно, конечно, делать вид, будто ничего особенного не происходит, пока дело не дойдет до нового Сумгаита. Но закрывать глаза на факты — вещь, чреватая многими опасностями. Мы понимаем, почему поэт Андрей Вознесенский так встревожился, когда в 1987 году не состоялись чтения памяти русского писателя Константина Симонова на Буйницком поле, что лежит в Белоруссии неподалеку от Могилева. На том поле, где, по завещанию Симонова, был развеян его прах — в память о тяжелом бое, в котором тот участвовал здесь в 1941 году. Андрей Вознесенский с горечью спрашивал писателей Белоруссии, как могло случиться, что эти чтения отменили?

В свое время В. Г. Белинский писал: «Бедна та народность, которая трепещет за свою самостоятельность при всяком соприкосновении с другою народностью! Наши самозваные патриоты не видят, в простоте ума и сердца своего, что, беспрестанно боясь за русскую национальность, они тем самым жестоко оскорбляют ее».

Как видно уже из этих слов, не впервые в российской истории появляются подобные «борцы за национальность».

Нельзя простить преступников — погромщиков, убийц, насильников. Но народу-соседу надо уметь прощать старые обиды. Если по ходу истории вести счет давним и недавним столкновениям, ничего не забывать и ничему не учиться, хорошего будет мало. Это относится не только к армянам и азербайджанцам. Махатма Ганди, великий индийский мудрец, как-то сказал, что нации — как люди, и умение прощать свойственно только сильным. Народам надо уметь быть действительно сильными!

Выбору национализма как жизненной позиции способствует, по крайней мере для части граждан любой национальности, то, что тут как будто и выбирать не надо: к той или другой национальности человек принадлежит с детства, говорит на ее языке, ощущает себя ее частью. А вот чтобы принять другие политические убеждения, понять, что ты не только немец, русский, японец, еврей, латыш, француз, аргентинец, но и сознательный коммунист (или социалист, либерал, консерватор), надо изучить и принять определенную идеологию. Не для всех это оказывается просто, тут нужны и интеллект, и высота нравственного чувства. Национализм же в очень большой мере обращается к подсознанию, инстинктам — и, как свидетельствует история, поощряет в конце концов худшие из них.

Казахский писатель Ануар Алимжанов, выступая на «круглом столе» журнала «Дружба народов», заметил, что Казахстан в каком-то смысле Советский Союз в миниатюре. «У нас есть „греческая проблема“,— продолжал он,— у нас „немецкая проблема“, у нас „уйгурская проблема“, „дунганская проблема“, „курдская проблема“, „турецкая проблема“».

Некоторыми из этих проблем мы прямо обязаны Сталину с его насильственными переселениями народов; другие, вероятно, могли возникнуть и помимо его наследия, хотя оно, безусловно, усугубило их. Однако не забудем: национальные проблемы возникают не потому, что есть нации, а потому, что нарушается справедливость в межнациональных отношениях. Конечно, именно в таких вопросах взгляды на то, что есть национальная справедливость в каждом данном случае, могут не совпадать. Надо уметь находить компромиссные решения, чтобы не было торжествующих и униженных, выигравших и проигравших — тут народам, составляющим их людям, дорого обходятся не только поражения, но и полные «победы». «Тому в истории мы тьму примеров слышим».

Споры, дискуссии, пожелания, требования, демократическая борьба за права народа и языка — да; но всякая попытка решить межнациональные проблемы силой, прямая и замаскированная, должна быть сурово осуждена и пресечена. Что, кроме горя сотен тысяч людей, принес конфликт вокруг Нагорного Карабаха вовлеченным в него народам и всей стране? Неужели кого-нибудь может прельщать участь Ольстера, Ливана, Шри-Ланки? Ведь там тоже начиналось с лозунгов о равноправии народов и религиозных общин, а обернулось дело повседневными бесправием и насилием.

Есть права народа и есть права человека; нельзя ради первых зачеркивать вторые, тем более что права народов и опираются на права человека, бессмысленны без них.

В выступлениях экстремистских лидеров «Памяти» присутствуют дорогие сердцу каждого патриота лозунги защиты памятников культуры и родной природы, но все в конечном счете сводится к тому, что угрожают бесспорным ценностям некие с давних пор объединившиеся против России всемирные черные силы, и когда эти силы называются поконкретнее, а не просто снабжаются этикетками «сатанинские» и «несущие мировое зло», выясняется: речь идет то о «международном еврейском капитале», то о всемирном сионистско-масонском заговоре. Масоны здесь, по-видимому, требуются для случаев, когда говорить о еврейском происхождении того или иного деятеля, вызывающего у экстремистов из «Памяти» отрицательное отношение, невозможно при всем желании. Терминология кажется прямо заимствованной у Гитлера и его сподвижников. У тех, правда, были еще в ходу утверждения и о «еврейско-коммунистическом международном заговоре», и даже о союзе европейских плутократов и коммунистов. «Союз» этот был, разумеется, направлен против Германии.

Найти виноватого в твоих и общих бедах среди тех, кого считаешь «чужими»,— старая болезнь многих людей. Антисемитизм не раз в истории оказывался страшным оружием в руках реакции. Сегодня его пытаются и в нашей стране использовать те, кто хочет возвращения к старым временам всеобщего страха и подавления свободы мнений. Опыт той же истории показывает, что в роли «избранных врагов» евреи у любых националистов недолго остаются в одиночестве. Фашисты быстро присоединили к ним цыган и славян и намеревались в дальнейшем сильно расширить описок. Для шовинистов у нас в стране кавказцы — «черные», жители Средней Азии — «чучмеки», латыши — «гансы»… не будем продолжать. Подобные уроки история уже давала, и возрождение отправленного ею в мусорный ящик сулит только беды. Создание образа «внутреннего врага» и «внутренних врагов» — очень древний прием. Неужели снова и снова будут поддаваться люди на старую отравленную приманку?

Неизбежен вопрос: надолго ли национальные проблемы не просто останутся на первом плане, но будут до такой степени будоражить все общество?

Нет чужих среди народов

В австралийском племени, обитавшем в районе Кимберли, людей, живущих относительно далеко и говоривших на непонятных языках, признавали все-таки человеческими существами — но какими! Низкими, вероломными, половыми извращенцами, людоедами. П. И. Пучков пишет в книге «Этническое развитие Австралии»: «И чем дальше (от территории того племени, о котором идет речь. — Авт.) обитала группа, тем более отрицательные качества приписывались ее членам, а относительно тех, о которых имелись только смутные сведения, полученные из вторых рук, вообще выражались сомнения, являются ли они… человеческими существами».

Этой модели отношения к чужеземцам — многие тысячи лет; понятно, что, чем лучше ты знаешь человека, тем больше видишь у него общих с собою черт, и наоборот. Тут можно вспомнить и древнегреческого историка Фукидида, который сообщал, что персы его времени самым лучшим на свете народом считают себя, а относительно других народов полагают, что, чем дальше они живут от Персии, тем они хуже. И так ли уж далеко ушел от австралийских аборигенов из Кимберли (да еще в старину) и древних персов Редьярд Киплинг, когда в благородном вроде бы порыве призывал:

«Несите бремя белых,—
И лучших сыновей,
На тяжкий труд пошлите
За тридевять морей,
На службу к покоренным
Угрюмым племенам,
На службу к полудетям,
А может быть — чертям».

Этноцентризм, национализм — отнюдь не изобретение последних веков.

Под расизм и национализм не раз пытались подвести «научную базу». Один из примеров — «факты», сообщаемые в уже упоминавшейся статье об американских индейцах из энциклопедии Брокгауза и Ефрона. У автора той статьи были предшественники, и среди них можно найти, увы, даже крупных ученых. К. Линней навсегда остался в памяти человечества как великий систематизатор живого мира. Систематизировал он и человеческие расы. Вот набор выданных им характеристик по части некоторых психологических черт, а порою и внешнего облика: «Американец — красноват, холерик, строен. Европеец — бел, сангвиник, мясист. Азиат — желтолик, меланхолик, крепкого сложения. Африканец — черен, флегматик, дрябл. Американец — упрям, доволен собою, свободолюбив. Европеец — подвижен, остроумен, изобретателен. Азиат — жесток, любит роскошь и скуп. Африканец — лукав, ленив и равнодушен».

Кажется, остается только руками развести. Да разве Линней не знал, например, что среди европейцев встречаются не одни только мясистые, остроумные и изобретательные сангвиники? И не мог хотя бы предполагать, что есть на свете щедрые азиаты и трудолюбивые африканцы?

Да притом еще в характеристике европейцев все «выделенные» великим систематизатором признаки звучат вполне положительно, а в характеристике любой из других рас присутствует хоть одно явно неодобрительное определение.

Конечно, это — печальное свидетельство влияния, что оказывают заблуждения эпохи даже на бесспорно умных и талантливых людей. Но такое заключение все-таки объяснение, а не оправдание. Современник Линнея, Жан-Жак Руссо, категорически отказывался считать внешние признаки противоречащими представлению об изначальном равенстве людей и заявлял, что даже больших человекоподобных обезьян, о которых рассказывают путешественники по Африке, скорее следует признать людьми, пока окончательно не доказано противоположное, чем рисковать ошибиться в другую сторону.

Однако Линней не собирался, насколько можно судить, делать из предпочтения, отдаваемого им европейцам, вывод об их праве на власть над другими расами. Только в конце XVIII века появились откровенно расистские концепции. Их последователи в США, например, обосновывали рабство негров тем, что те не способны жить без постоянной опеки со стороны.

А в 1853 году француз граф Жозеф Гобино выпустил книгу «Опыт о неравенстве человеческих рас». Черная раса объявлялась полностью не способной к восприятию цивилизации; раса желтая стояла несколько выше; действительно же высшей расой Гобино признавал белую, а внутри нее выделил некую элитную расу — арийскую. При этом вся история человечества представала как борьба рас; по мнению Гобино, именно арийцы дали Франции и аристократию, и великих людей. На место классовой борьбы как движущей силы истории ставилась борьба рас.

Затем нашлось немало других любителей теоретически обосновывать, почему именно самыми лучшими среди всех рас и народов являются именно те, к которым эти любители по счастливому совпадению принадлежали. А эти «лучшие», конечно, были сразу самыми умными, самыми храбрыми, самыми благородными, создавали самые лучшие культуры, говорили на языках, стоящих бесконечно выше речи других народов и т. д.

Гуманистическая роль этнографии в борьбе против национализма и расизма стала ощущаться уже в самом начале нового времени, когда немецкий ученый и просветитель XVIII века И. Г. Гердер четко сформулировал мысль, что человечество едино, и все его этнические подразделения имеют равные права на историческое развитие. «Каннибал на Новой Зеландии и Фенелон2, презираемый патагонец и Ньютон — создания одного и того же вида»,— писал он в своих «Идеях к философии истории человечества». Позже началась деятельность американского ученого Л. Г. Моргана, ставшего не только величайшим представителем эволюционизма с его фундаментальной идеей единства человеческого рода, но и правозаступником индейцев-ирокезов, хищнически обиравшихся капиталистическими компаниями. Английский эволюционист Э. Тайлор решительно отрицал всякую связь между культурными различиями и расовым делением человечества.

В России второй половины XIX века революционный демократ Н. Г. Чернышевский в своих историко-этнологических работах еще более резко выступал против ходячих представлений о неравенстве рас, неравноценности языков и т. п., а этнограф и антрополог Н. Н. Миклухо-Маклай, видевший в научной деятельности форму борьбы за переустройство общества на справедливых началах, стал как бы символом ученого — защитника аборигенов от колониальной экспансии.

Активность передовой научной мысли в разоблачении шовинизма и расизма особенно возросла в XX веке с его небывалым по размаху революционным движением и национально-освободительной борьбой народов колоний и этнических меньшинств многонациональных государств за свои права. Огромную роль в этом отношении сыграли труды Ф. Боаса и А. Хрдлички в США, А. Валлуа и К. Леви-Стросса во Франции, Ф. фон Лушана в Германии, Л. Нидерле в Чехословакии, Д. Н. Анучина в России и многих других выдающихся этнографов, антропологов и историков.

В годы второй мировой войны и, особенно в первое послевоенное десятилетие прогрессивным этнографам мира пришлось объединить свои усилия в разоблачении нового — более тонкого, а поэтому, может быть, и более опасного — идеологического течения в науке о народах — этнопсихологической, или этнорасистской, школы в США. Выдвинутая этой школой концепция настаивала на патологичности психики отставших народов и трудящихся слоев населения, по существу мало отличаясь от нацистской концепции «расовой души». Она встретила сокрушительную критику со стороны японских, английских, советских, да и очень многих американских этнографов.

Прогрессивная этнографическая мысль имеет немалые заслуги в разоблачении антинаучных идей о неизбежном неравенстве человеческих культур, которые иные историки пытались подразделять на «исторические» и «неисторические», «активные» и «пассивные», «мужские» и «женские» и т. п. Многие из этих идей были в арсенале официальной идеологии фашизма, и его крах стал вместе с тем и крахом подобных построений в этнографии. Но и в послевоенном мире в этнографии ряда стран сохранились взгляды, противопоставляющие возможности прогрессивного развития европейских (с отпочковавшимися от них североамериканскими) и неевропейских культур.

Нельзя не вспомнить и о том, что в эпоху колониальной экспансии буржуазной Европы многие западные этнологи (антропологи) вольно или невольно были причастны к угнетению народов колониальных и зависимых стран. Их исследования и профессиональные познания использовались колониальными властями, эти ученые участвовали в подготовке колониальных чиновников, а некоторые из них и сами служили в колониальной администрации. Не случайно английский антрополог Дж. Б. Холден в 1956 году заявил: «Современная культурная антропология — это побочный продукт колониализма». А его французский коллега К. Леви-Стросс в 1968 году писал, что социальная (культурная) антропология «развивалась на фоне исторического процесса, одной из особенностей которого являлось подчинение большинства человечества его меньшинству и во время которого миллионы ни в чем не повинных человеческих существ подвергались истреблению, ограблению, порабощению и заражению болезнями, от которых не могли защититься, а институты и верования этих людей подвергались уничтожению… Антропология — дитя этой эры насилия».

Национализм в гитлеровские времена заразил значительную часть рабочего класса — и расколол его. Национализм использовался хозяевами многих империй, действовавшими под лозунгом «разделяй и властвуй», причем разделяли-то в последнее время главным образом по этническим признакам и много реже по религиозным (правда, бывает, что то и другое тесно связано).

Межэтнические конфликты происходят сегодня от Северной Ирландии на западе Западной Европы до некоторых островов Филиппинской республики на востоке Азии. А между этими землями Шри-Ланка с тамило-сингальской гражданской войной, Индия, где открыли жестокий террор сикхские экстремисты, Афганистан, где при разжигании междоусобицы используются и этнические противоречия. В Турции, Иране и Ираке не так уж давно велись настоящие военные действия против курдов.

Картина эта не может радовать. Навстречу национализму и реакции угнетателей местная буржуазия выдвигает собственный национализм и собственный расизм — «желтый» или «черный».

Причем не раз и не два движения, начинавшиеся с выдвижения благородных лозунгов национального равноправия и освобождения, вырождались в махрово-шовинистические. И, между прочим, подчас выдвигавшие идею превосходства индийской, японской, африканской или китайской культур над нынешней европейской.

В середине XIX столетия в Латинской Америке возникло серьезное общественное течение под именем «индеанизм», ставившее целью улучшить положение индейцев. Доказывая, что индейцы — «тоже люди», некоторые «индеанисты» пришли постепенно к выводу, что их подопечные принадлежат к «самой лучшей, высшей расе», что индейская культура потенциально имеет возможность — и должна — стать самой высокой на Земле. Народная культура Мексики давала основания для восхищения — но не с тем же, чтобы принижать иные культуры и народы. А в XX веке в «индеанизме» появились люди, объявившие, что лишь чистокровные индейцы имеют право жить на древней индейской земле. В Мексике, например, возникло общество «касканес» («борцы за» в точном переводе); его члены требовали изгнания из Мексики всех, в ком течет хоть капля европейской крови.

В США девиз «черное — прекрасно», под которым выступали некоторые борцы за равноправие негров, для черных националистов приобрел по существу новое значение: «белое — отвратительно».

Но и стремление к дружбе народов, к признанию за «чужими» права на существование тоже имеет давнюю историю.

Проповедь равенства людей всех народов вел в Индии Будда две с половиной тысячи лет назад, как и его современник Вардхамана — философ и вероучитель, основатель джайнизма.

И когда юное христианство устами апостола Павла провозгласило, что «нет ни скифа, ни варвара, ни эллина, ни иудея», тут под религиозной оболочкой выступала опять-таки эта идея. В Евангелии можно найти и элементы национализма, однако содержащаяся в нем знаменитая притча о добром самаритянине (самаритяне представляли собой сразу и этническую группу, и религиозную секту, отошедшую от иудаизма) противопоставляла благородный поступок иноплеменного иноверца равнодушию к чужой беде людей правоверных и принадлежавших к тому же народу, что и человек, нуждавшийся в помощи.

Всякая серьезная философия, считающаяся с фактами, приходит к идее о вреде национализма. Вот что писал русский философ B. C. Соловьев в конце XIX века: «У каждого отдельного человека есть материальные интересы и интересы самолюбия, но есть также и обязанности, или, что, то же, нравственные интересы, и тот человек, который пренебрегает этими последними и действует только из-за выгоды или из самолюбия, заслуживает всякого осуждения. То же должно признать и относительно народов… Возводить свой интерес, свое самомнение в высший принцип для народа, как и для лица, значит, узаконивать и увековечивать ту рознь и ту борьбу, которые раздирают человечество».

К этим выводам философ пришел отнюдь не из марксистских или хотя бы социалистическо-утопических позиций. Напротив, для него призывы к борьбе класса против класса так же неприемлемы, как и призывы к борьбе народа против народа. Нет, это христианские идеалы, которые философ развивал и обосновывал в своих сочинениях, делают для него неизбежной борьбу против национализма.

Вот еще большая цитата: «Народность, или национальность, есть положительная сила, и каждый народ по особому характеру своему назначен для особого служения. Различные народности суть различные органы в целом теле человечества — для христианина это есть очевидная истина, Но в народах — органах человечества, слагаемых не из одних стихийных, а также из сознательных и волевых элементов,— может возникнуть и возникает действительно противоположение себя целому, стремление выделиться и обособиться от него. В таком стремлении положительная сила народности превращается в отрицательное усилие национализма. Это есть народность, отвлеченная от своих живых сил, заостренная в сознательную исключительность и этим острием обращенная ко всему другому».

Посмотрите: и основа для утверждения равенства народов и осуждения национализма совсем иная, чем в марксистской философии, и терминология разнится, но выводы, сделанные выдающимися идеологами двух разных систем мировоззрения, близки. Потому что, при всех различиях, мы встречаемся здесь с позициями, пронизанными гуманизмом. Мощным и здоровым гуманизмом, ибо определения «коммунистический» или «христианский» при неотменяемой важности их становятся прилагательными, очень значительными, но при одном, общем существительном.

Мы можем найти сходные положения и в других гуманистических философских учениях, атеистических и деистических. Дело тут, конечно, в том, что в таких системах мировоззрения аккумулирован долгий опыт человечества, извлечены в большей или меньшей степени, в мистифицированной или реалистической форме уроки прошлого.

Можно напомнить, что в критические дни событий вокруг Нагорного Карабаха с обращениями к своим единоверцам выступили католикос всех армян Вазген I и глава духовного управления мусульман Закавказья шейх-уль-ислам А. Пашазаде, призывая к дружбе между народами.

Занимающий ныне престол в Ватикане папа Иоанн Павел II, как и несколько его предшественников, не раз провозглашал от лица католической церкви, что она выступает против национализма.

Заметим, что в 60-е годы католическая церковь торжественно признала, что еврейский народ не несет на себе ответственности за распятие Иисуса Христа.

Но за равенство народов совсем не обязательно выступали под религиозными лозунгами. Так, в V веке до н. э. Геродот отказался от идеи всегдашней правоты собственных соотечественников в их столкновениях с чужеземцами и стал тщательно разбираться, когда в стародавних конфликтах были обидчиками греки, а когда — «варвары» — египтяне, жители Малой Азии или финикийцы.

Надо отдать должное простым людям всех народов (хотя, к сожалению, возможно, не всех эпох): человеческое отношение к «чужому» умели и умеют проявлять литовские и русские крестьянки, индейцы делавары и французские ремесленники, китайские рабочие и кочевники-белуджи. Только высшей формой обычаев гостеприимства были те системы межэтнического побратимства, о которых мы уже рассказывали. То же признание в иноземце человека, даже если он враг, находит нередко отражение в народном эпосе.

Стоит вспомнить хоть русскую былину об Авдотье Рязаночке: героиня приходит к «царю Бахмету Турецкому», чтобы выкупить из плена мужа, брата и свекра. Бахмет требует, чтобы она выбрала из трех одного. Авдотья отвечает, расплакавшись, что она может выйти замуж — тогда у нее будут и муж и свекор, появятся у нее и дети, а вот брата ей уже «не видать век да и по веку».

Тут турецкий «пораздумался царь, порасплакался», вспомнил, как сам потерял в битве брата,— и разрешил:

«За твои-то речи разумные,
За твои-то слова хорошие
Ты бери полону сколько надобно:
Кто в родстве, в кумовстве, в крестовом братовстве».

Тот самый подъем национального чувства, что сыграл для истории Германии благотворную роль в пору борьбы с Наполеоном, подъем, способствовавший затем некоторым реформам буржуазно-демократического толка, стал, обратившись в безудержный шовинизм, несчастьем и для самой Германии, и для всей Европы, и для огромной части планеты в целом.

Благородный порыв оскорбленных национальных чувств народа был использован и в Италии — фашистами Муссолини. Даже святая борьба против иноземного владычества может породить при содействии, разумеется, «заинтересованных» слоев общества уродливейшие формы национализма и расизма. В некоторых африканских странах, освободившихся от колониализма, к власти пришли «черные расисты», обратившиеся к преследованию и ни в чем не повинных единоплеменников бывших колониальных хозяев, и иммигрантов из других стран, как азиатских, так и африканских.

Национализм позволяет объединяться самым разным людям на основе как будто бесспорной — основе общего происхождения, общего языка, общей истории, «общей крови».

За этой основой для объединения стоят, кажется, века; и бесчисленные войны, что на протяжении всей истории велись государствами разных народов друг против друга, свидетельствуют как будто в пользу мощи именно такого союза. Но вот в XX веке для России первая мировая война кончилась войной гражданской, класс пошел против класса, и одной стороне помогали английские, американские, французские, японские, румынские, чехословацкие корпуса, дивизии и полки, а на защиту другой выступили венгерские, югославские, китайские и иные интернационалисты, в том числе чехи и словаки, рабочие же Англии, Франции, США требовали вывода «своих» войск из России и посылали красным помощь, приезжали сами — работать и сражаться. Что же это, исключительный для истории случай, связанный только с первой социалистической революцией?

Нет! Во время восстания в Польше в 1863 году — против царского правительства, за отделение от Российской империи — русские демократические силы, от Герцена до Чернышевского, желали победы делу поляков, выступавших не только за национальную независимость, но и против российского самодержавия.

Против революционной Франции в конце XVIII века выступили почти все государства Европы. Но — на чьей стороне оказались Фридрих Шиллер и Иоганн Вольфганг Гете (последний, правда, не сразу), Иммануил Кант и Фридрих Гегель, Александр Радищев и Иван Новиков?

Франция официально дала тогда свое почетное гражданство крупнейшим ученым и писателям мира — и это был отнюдь не только красивый жест. А сто двадцать пять лет спустя Советская Россия была провозглашена Отечеством пролетариев всего мира.

Можно добавить, что гражданские войны обычно куда более жестоки, чем войны межгосударственные, и это отмечали еще античные историки. Напомним, что в нашей гражданской было убито вдвое больше граждан России, чем погибло их на фронтах первой мировой войны. А вот перед второй мировой войной и в начале ее многие французские буржуа сознательно предали свой народ, кинулись в объятия Гитлера, боясь рабочего класса, предпочтя социальную солидарность национальной.

И в более глубоких слоях истории легко обнаружить, что в войнах между буржуазными государствами, как между феодальными, так и между рабовладельческими, далеко не всегда сталкивались войска, в каждое из которых входили люди одного народа.

В Отечественной войне 1812 года против наполеоновской армии сражались представители многих народов России; но служили тогда в русской армии и некоторые выходцы из государств, союзных с Наполеоном, и даже антибонапартистски настроенные французы. Их было немного, но они были.

В пору средневековья феодалы даже формально имели право при определенных условиях «отъезжать» к чужому государю. В кровавых междоусобицах той эпохи французские короли использовали против своих подданных шотландских, швейцарских и немецких наемников; иные князья Киевской Руси вступали против своих кровных родичей в союзы с половцами, поляками, венграми; некоторые армянские и грузинские князья призывали в корыстных интересах на свою родину византийцев, персов, турок…

В войсках Ивана Грозного, двигавшегося на Казанское татарское ханство, были и касимовские татары-мусульмане из удельного владения, созданного еще при московском великом князе Василии Темном для переходящих на русскую службу со своими сторонниками татарских «царей» и «царевичей». В Куликовской битве опять-таки некоторые татары (православные) сражались на стороне Дмитрия Донского. И напротив, некоторые русские князья в пору Куликовской битвы готовы были поддержать Мамая.

Этническое самосознание русского народа помогло Дмитрию Донскому победить сначала эту тенденцию князей-предателей, а потом и Мамая. Но нет никаких оснований рисовать ту или иную эпоху как время абсолютного торжества национального чувства над классовыми и сословными интересами.

Чтобы охватить примерами и античное время, остается добавить, что в персидских войсках, противостоящих Александру Македонскому, возглавлявшему объединенные силы почти всей Греции, самой боеспособной и наиболее упорно сражавшейся воинской частью был отряд греческих наемников.

…Есть у американского фантаста А. Ван-Вогта рассказ о космическом корабле, которому решением сообщества населенных миров запрещено опускаться на какие бы то ни были планеты.

Кто же летит на этом корабле? Носители самого страшного вируса — вируса расизма, национализма, шовинизма.

Когда этот рассказ был впервые опубликован на русском языке — лет уже двадцать назад,— он воспринимался как некоторое (разумеется, вполне подобающее фантастике) преувеличение. В частности, преувеличение заразности упомянутого вируса. Но прошедшие десятилетия показали, что опасность национализма трудно преувеличить. Что он — в разных формах — стал серьезным явлением, от которого нельзя отмахиваться и в нашей большой стране, столько лет гордящейся равноправием всех народностей.

Закончим словами Д. С. Лихачева: «Осознанная любовь к своему народу несоединима с ненавистью к другим. Любя свой народ, свою семью, скорее будешь любить другие народы и другие семьи людей. В каждом человеке существует общая настроенность на ненависть или на любовь, на отъединение себя от других или на признание чужого — не всякого чужого, конечно, а лучшего в чужом,— не отделимая от умения заметить это лучшее. Поэтому ненависть к другим народам (шовинизм) рано или поздно переходит и на часть своего народа — хотя бы на тех, кто не признает национализма».

«Будем же людьми!»

Войны — межплеменные, межгосударственные, мировые — не могли помешать (хотя и очень мешали) тому, что люди все больше понимали: они не только скифы или персы, ханьцы или итальянцы, но и люди. О поразительном историческом эпизоде из отношений между запорожцами и крымскими татарами в XVII веке рассказал писатель Ю. М. Мушкетик. Надо ли напоминать, что время это было кровавое (как и многие другие времена) и крымские татары обрушивались с набегами на земли Украины, как и России, а запорожцы не раз наносили жестокие удары по Крыму. Особенно прославился тогда победами над крымцами кошевой атаман (с 1663 года) Запорожского войска Иван Дмитриевич Сирко. Немало побед одержал он и над турками, и это при Сирко запорожцы писали свое знаменитое издевательское письмо турецкому султану (эпизод, увековеченный картиной И. Репина). Его именем татары «унимали плачущих детей».

Но вот на Крым обрушивается чума. Она косит людей, не разбирая пола и возраста. И Сирко, очевидно, с согласия запорожцев, отводит «заклятым врагам» казачества для поселения некоторые запорожские земли, свободные, как считалось, от заразы. Удивленный гетман Украины Иван Самойлович отправляет Ивану Сирко возмущенное письмо — зачем, мол, тот отдает наследственному недругу казачьи территории? А Сирко ответил словами о жалости — к невинным и несчастным: «В татарских кошах бубонная чума. Дети, женщины падают в траву, синеют и умирают там. Дадим им вольные воды и чистые земли. Будем же людьми, гетман!»

И на протяжении всей истории человечества то еле слышно, робко, почти одиноко, то громче — вплоть до раскатов, грому подобных, звучит этот призыв: «Будем же людьми!»


Примечания

  1. Легендарные предки, первый — армян, второй — грузин;
  2. Фенелон (1651–1715) — французский писатель и педагог.