Пути формирования женского Сверх-Я

В статье Эдит Джекобсон рассматривает формирование женского Сверх-Я с позиции кляйнистского психоанализа, сравнивая ранние этамы развития мужской и женской психики.

Фрейд не раз писал, что женское Сверх-Я в отличие от мужского обычно отличается несамостоятельностью, нестабильностью, то есть, довольно слабо организовано (1925). Да и в последней статье «О женской сексуальности» (1931) Фрейд продолжает говорить в том же духе; Фрейд убедительно объясняет несовершенное формирование инстанции совести у женщин иным ходом «кастрационного конфликта». Так как маленькая девочка лишена истинного «страха кастрации», являющегося сильнейшим стимулом для преодоления Эдипального конфликта и формирования Сверх-Я, то страх потери любви не имеет такого драматического значения, как у мальчиков, переживающих страх кастрации. Уменьшение Эдипальных желаний происходит у девочек медленно и неполно, не переводя Эдипальный комплекс в стабильное Сверх-Я (1931).

Изучение женского характера и опыт психотерапевтической клиники, по-видимому, подтверждают идеи Фрейда. Например, известно, что среди мужчин намного чаще встречается невроз навязчивости, а у женщин — истерия. Правда, можно серьёзно задаться вопросом, а почему же болезнь, в которой господствует неумолимое, строгое Сверх-Я (депрессия), поражает главным образом женский пол.

И полностью озадаченным становишься в лечении женщин, Сверх-Я которых отличается слабостью и нуждается в поддержке, масштабы оценок которого заимствуются у окружения и характеризуются изменчивостью, причём оказываются неожиданными взрывы своих собственных свирепых требований со стороны Сверх-Я. Такие случаи заставляют нас предполагать, что пути формирования Сверх-Я у женщин сложнее, чем мы допускаем.

За последние десятилетия не только в картинах неврозах, но и вообще отмечается фундаментальное изменение психической структуры у женщин всех слоёв, проявляющееся как в любовной жизни, так и в организации Я и Сверх-Я.

Да и частота тотальной фригидности уменьшается: заметна тенденция к расширению (ранее поражающе суженной) любовной жизни женщин, существуют хорошие возможности для формирования более способной на сублимацию сферы Я и более независимого, более стабильного (но не более строгого) Сверх-Я.

Естественно, что эти изменения имеют корни в процессах общественной природы, рассмотрение которых не относится к нашей области. Но в любом случае процессы перестройки, которые имели специфические отличия в разных странах, устраняя у женщин прежние оковы, приводили к характерным метаморфозам женского существа, которые невозможно просто так охватить метафорой типа «маскулинизация женщин».

Можно с твёрдой определённостью сказать, что современная женщина присвоила себе мужские привилегии экспансивной сексуальности, а занявшись профессиональной деятельностью, достигла культуральной сублимации, что ранее предоставлялось опять же только мужчинам, и сформировала свои собственные критические инстанции и идеалы Я, не характерные ранее для женщин. Конечно, женская эмансипация породила так же особый «героический тип» (описанный Марианной Вебер в 1918 г.), прежде всего поколение «женщин-мужчин». Правда, спорно, что женский прогресс должен заключаться в фаллическом направлении развития. Мы считаем таковой ошибочным.

Припомним статью Закса «Об одном из стимулов, формирующем женское Сверх-Я» (1928).

Представленный Заксом оральный тип с неудавшимся формированием Сверх-Я очень часто встречался среди женщин предыдущего поколения. А в другом случае, когда формируется самостоятельное Сверх-Я, речь идёт о современной, работающей женщине со здоровой женской любовной жизнью.

В любом случае при исследовании женского Сверх-Я необходимо учитывать разнообразие картин женской личности, характерное для нашего времени.

Для более точного исследования путей формирования вначале необходимо обратиться к проблемам, связанным с женским «кастрационным страхом», без которого невозможно понять формирование Сверх-Я.

Верно ли, что в отличие от мальчика девочке вообще не удаётся пережить «кастрационный страх»?

Этому, по-видимому, противоречит факт, из которого исходит Радо в своей книге о «Кастрационном страже женщины» (1934), доказывая, что в женской душевной жизни мы встречаемся, по меньшей мере, с дериватами «кастрационного страха». Но нас не удовлетворяет подход Радо, видящего за кастрационным страхом женщины исключительно спроецированный вовне страх перед мазохистской опасностью, спровоцированной влечениями. Исследование взрослых женщин и наблюдения за маленькими детьми убедили нас в том, что уже у маленьких девочек имеется страх перед физическим, генитальным увечьем (о чём писали и другие авторы, например, Хорни, 1926). Но в отличие от мальчиков им всё же не удаётся овладеть генитальными объект-отношениями, вместо них расцветает доэдипальная привязанность к матери, которая в последующий период развития претерпевает определённые модификации.

Меляни Кляйн (1931) считает, что глубочайшим страхом девочки является страх «разрушения» или «грабежа» внутренностей её тела, страх возмездия из-за деструктивных импульсов, направленных на тело матери. Но правильно оценить значение этого можно только при более точном исследовании метаморфоз, происходящих с содержанием этого страха в ходе инфантильного развития влечений.

Страх ограбления внутренностей тела мы обнаруживаем (как у мальчиков, так и у девочек) в первые годы жизни, когда доминирует догенитальность. В той степени, в которой генитальность маленькой девочки проявляется посредством клиторального онанизма и фаллических стремлений по отношению к матери, страхи наказания концентрируются на генитальном органе и своей кульминации достигают с открытием половых различий. В принципе это ни в коем случае не приводит девочку сразу же к переживанию ужаса: «Я кастрирована». Травматическое переживание обычно намного богаче и дифференцированнее, и довольно сильно растянуто во времени. За мучительным открытием следует обращённость к гениталиям, часто какое-то время сопровождаясь усиленной мастурбацией. Так как испугавшаяся маленькая девочка, начавшая сомневаться в обладании нормальной генитальностью, пытается и дальше продолжать получать доказательство того, что всё в порядке, например, посредством онанизма и исследований гениталий. Предположения и утешения подобного рода относительно женских гениталий встречаются и у мальчиков, скажем, когда мальчик считает, что его пенис просто пока мал, но он ещё вырастет, а чаще всего — что член пока запрятан в теле, он выйдет позже. Такое представление о невидимом внутреннем члене, присоединяющееся к интроекциям, связанным с желаниями и фантазиями относительно внутренностей тела матери, наступает скорее всего закономерно, сливаясь позднее с фантазиями о беременности. Так что демонстрируемые пациентками в соответствующих стадиях лечения выпуклости тела могут рассматриваться не только как фантазийная беременность, но и на более глубоком уровне как выставляемый напоказ член, пребывающий в теле. Фантазийное помещение члена во внутренности тела опять же превращает страх кастрации в страх разрушения внутренних гениталий. Он ещё больше увеличивает фаллические, уретральные и эксгибиционистские стремления: маленькая девочка судорожно пытается вместе со струёй урины выдавить и пенис, который предполагается существующим внутри, делая это ради того, чтобы его показать.

Но и для развития нормальной генитальности допущение существования внутреннего члена может оказаться благоприятной предпосылкой. Об этом позже.

Временно ребёнок находится в тревожной ситуации человека, сделавшего на основании определённых симптомов вывод, что он может быть поражён болезнью, которой боится. Страх за нанесение вреда воображаемому внутреннему пенису интегрируется с догенитальными страхами нанесения вреда телу. Мы не находим никакого принципиального отличия от внутренней ситуации мужчин-невротиков, у которых наряду со страхом кастрации обнаруживаются опасения за то, что кастрация уже состоялась. Женский «страх кастрации» может дать повод отказаться от онанизма, иногда после фазы подкрепляющей существование гениталий, причём маленькая девочка сильно здесь поддерживается возрастающим обесцениванием гениталий, соответствующим нарциссической обиде (Фрейд, 1931).

Частенько проходит довольно много времени пока тревожное возбуждение, характерное для того времени, не оборачивается депрессией, свидетельствующей о том, что девочка убедилась в генитальной обделённости. Только теперь она и приходит к полному агрессивному отвержению. Нарастают импульсы мести, желание вновь получить от матери отнятый орган, приводящее из-за невозможности этого к окончательному разочарованию в матери, её умалению, отхождению от неё и привязанности к отцу. Начинаются эдипальные отношения.

Мы не можем разделять мнение Меляни Кляйн (1932) о том, что желание обладать пенисом изначально присоединено к женским эдипальным желаниям. Невозможно оспорить ранне-инфантильное приравнивание пениса к женской груди и закономерное появление фантазий, в которых отцовский член достаётся из тела матери. Но Кляйновский подход не считается с воздействием, который предшествующий удар по женскому нарциссизму производит на формирование женской эдипальной установки.

Отношение к своим собственным гениталиям формируется в ближайшее время таким образом, что следует обесценивание генитального органа, предрасполагающее к фригидности, а в случаях, когда реактивируется нарциссизм, появление объект-отношений с мужчинами вообще оказывается под сомнением. А далее исцеление от нарциссических ран происходит то посредством смещения либидо на другие части тела (или на всё тело), то нарциссической компенсацией типа формирования женских добродетелей, которые мы рассмотрим позднее, то описанное Hárnik (1923) культивирование женской красоты, а иногда раненная самооценка устраняется формированием «мужских достоинств» в физической или духовной области.

Но решающим для сексуальной судьбы, для спасения генитальных тщеславия и ощущений является то, удастся ли построить (и каким образом) любовную привязанность к отцу. Она должна помочь девочкам постепенно отказаться от их агрессивного, мужского стиля поведения, примириться с отсутствием члена, преодолеть импульсы орального похищения пениса и перейти к вагинальным желаниям.

Если женское развитие выбрало этот путь, то мы называем его нормальным, хотя, несмотря на то, что в определённом количестве случаев он предоставляет женщине в будущем более здоровую женскую судьбу, чем, например, при фаллической фиксации, вряд ли она будет более способна к сексуальным наслаждениям. Хелене Дойч (1930) превосходно описала образ такой фригидной, а в остальном совершенно нормальной женщины. Неоспоримо, что половая холодность настолько широко распространена, что становится понятным, почему даже Фрейд (1933) считает, что в некоторых случаях за фригидность ответственен анатомическо-конституциональный фактор. Мы же, наоборот, убеждены, что фригидность обусловлена переживаниями (сегодня не следует забывать и о социальных факторах). В принципе, если не учитывать актуальных факторов типа страха забеременеть, фригидность оказывается последствием недостаточной проработки кастрационного конфликта, которой, поддерживаясь эдипальным запретом, приводит к регрессивной оккупации фаллической и догенитальной позиций.

Ситуация, складывающаяся с маленькой девочкой после травмы кастрации, вряд ли вообще подходит к тому, чтобы возвратить ей здоровую самооценку. Никакое просвещение не может уверить ребёнка в существовании у неё полноценного женского органа для наслаждений, да и надежда на будущего ребёнка вряд ли может утешить, к тому же завышенная общественная оценка мужского члена никак не позволяет зарубцеваться нарциссической ране.

Даже в тех случаях, когда достигалась нормальная женская позиция, мы находили, что сама вагина, несмотря на будущую либидозную оккупацию, в действительности не являлась полноценным эквивалентом сексуальной силы до кастрационной травмы. Повинно в этом оттеснение, которое выносит женская сексуальность в результате травмы кастрации, наделяясь мазохизмом. Защита от возобновляющихся орально-садистических желаний присвоения приводит к отказу не только от пениса, но и от своего собственного сексуального органа. Член уступается мужчине (в качестве покаяния); теперь член можно любить в мужчине, сохраняя его в целостности, принимая его в себя в половом акте наподобие того, как это прежде было с грудью матери. Даже если с такого рода эротизацией в обиход вводится вагинальная зона, то всё равно вначале нарциссической компенсацией за обесцененные гениталии (вагину) является отцовский пенис или приравниваемый ему целостный объект любви — отец. Состоялось перемещение нарциссической оккупации со своих собственных гениталий на объект любви, что находит себе соответствие в смене содержания страха: кастрационный страх после принятия своей кастрированности и вхождения в эдипальные отношения может регрессивно соединиться со страхом потери любви. Вместо нанесения ущерба члену теперь приходится бояться потери фаллического объекта любви, к которому сформировалась орально поддерживаемая, нарциссическая, а частенько и мазохистичная, любовная установка. При подобного рода сексуальной организации женщины частенько оказываются фригидными. Как мы уже упоминали, посредством смещения оральной оккупации либидо вниз вагина в будущей любовной жизни может становиться органом наслаждения. Тогда женщины, поскольку чувствуют надёжное обладание любимым мужчиной, могут быть вагинально чувствительными и достигать оргазма, но при ненадёжность связи, на которой они тревожно фиксированы, женщины будут реагировать фригидностью, вагинизмом, патологической депрессией. Поражает то, что хотя такие женщины оказываются в коитусе вагинально чувствительными, они частенько, тем не менее, полностью игнорируют онанизм, не доставляющий им удовольствия, такое мы наблюдали в четырёх случаях. Так как они не обладают своими «собственными» гениталиями, то для сексуального возбуждения они обязательно нуждаются в мужском члене. Таким образом, эти женщины имеют лишь кажущуюся генитальность, несмотря на то, что коитус приносит им наслаждение, гениталии партнёра они ощущают принадлежащими к своему телу. Подобные любовные отношения характеризуются идентификацией с мужчиной и его членом. Чем дальше заходит мазохистская проработка оральной агрессии по отношению к мужчине (чем сильнее были импульсы похищения), тем больше оказывается фригидность; эротизация воспринимающего органа, вагины, тогда вообще не допускается.

Соблюдая необходимую осторожность можно сказать, что описанные здесь механизмы обнаруживались у нормальных замужних женщин предыдущего поколения. А в настоящее время мы находим пути к более здоровому развитию с либидо-экономической точки зрения (наряду с развитием фаллических типов, которые мы не будем рассматривать).

Тогда кастрационный конфликт разрешается таким образом, что быстрое и непосредственное нахождение женский гениталий позволяет отказаться от члена, находя чувство женского достоинства в вере в обладание своим собственным полноценным органом. Либидозная оккупация вагины происходит не только посредством смещения оральных стремлений вниз, но и непосредственно. Фантазии о внутреннем пенисе образуют, как мы уже намекали, мост для формирования символического равенства пенис = вагина и пенис = ребёнок. Так как вера в скрытый орган в результате энергичных исследований гениталий может даже маленькую девочку приводить к познанию вагины и вагинального онанизма, удающегося, прежде всего тогда, когда не запрещается онанизм и предлагается подходящее просвещение на темы половых различий. Для женщин, чьи генитальные ощущения вырастают из принятия находящегося в теле члена, характерна сильная эротизация глубоких слоёв влагалища и шейки матки, да и вообще задействованность матки в генитальном возбуждении и оргастическом удовлетворении.

Если женское развитие вступило на этот путь, то и отношение к любовному партнёру приобретает другую почву по сравнению с предыдущим типом. Оно будет не оральным, нарциссичным и мазохистским, а активно-генитальным, делая возможным осуществление выборов по «типу опоры» (Фрейд, 1914), предоставляя женщине определённую степень независимости от объекта любви, так как влияние страха потери любви сказывается не настолько сильно, как (аналогичный мужскому страху кастрации) страх вагинального увечья, страх, который Карен Хорни (1926) выставила на передний план. Поскольку этот страх относится к расположенным глубоко внутри частям генитального органа, то такому типу организации опять же соответствует идея Меляни Кляйн, что глубочайшим женским страхом является страх разрушения внутренностей тела.

Сложность женской жизни влечений в результате своеобразия и глубины кастрационного конфликта естественно отражается и на формировании женского Я и Сверх-Я.

Хотели бы отметить, что мы не присоединяемся к мнению Меляни Кляйн (1926), в соответствии с которым уже первые интроекции образов родителей следует понимать в качестве начала формирования Сверх-Я. Хотя ранние идентификации и страхи закладывают фундамент для будущего Сверх-Я, входя в него и поэтому являясь особенно важными для понимания неправильного развития Сверх-Я, не следует замалчивать тот факт, что формирование Сверх-Я в качестве замкнутой части личности тесно связано с разрешением (полного) Эдипова комплекса. О Сверх-Я мы, следовательно, можем говорить лишь тогда, когда очевидной становится единая консолидированная структура (Фенихель, 1926). Такой временной пункт на наш взгляд обнаруживается у маленьких девочек по сравнению с мальчиками на более раннем этапе, примерно в три года, как раз в фаллическую фазу, в которой кастрационный страх повышается в результате начинающегося сомнения в нормальности своих гениталий, ребёнок вынужден быстро отвыкать от онанизма и отделяться от матери. Поэтому первую ступень женского Сверх-Я можно назвать «Наследием негативного Эдипова комплекса». Скорее всего, именно с закатом доэдипальной привязанности к матери связано то, что ядро женского (а в определённой степени и мужского) Сверх-Я является «матерински-фаллическим». В любом случае в первые годы жизни в качестве объекта любви и идентификации на первом месте стоит мать. Побуждение к формированию Сверх-Я удерживается на долгое время и даже становится сильнее, когда ребёнок не способен более утаивать факт «кастрированности». Можно замечать, как в период, когда к душевным силам девочки предъявляются наибольшие требования, у неё развиваются интенсивные стремления к порядочности и трудолюбию, формируется Я-идеал скромной, тихой, послушной и чистоплотной маленькой девочки (в отличие от дикого, дерзкого, грязного маленького мальчика).

Содержание этого первого типично женского идеала добродетельности определяется «переживаниями кастрации» и, прежде всего, сражением с возрождающимися орально-садистическими и фаллическо-агрессивными стремлениями, направленными на мать и отца, а также с анальным обесцениванием своего и материнского генитального органа. Сюда же относится высокая задействованность оральности в формирование женского Сверх-Я, на которую обратил внимание Закс в уже упоминавшейся работе. В это время формируется не только способность к отречению, которую он приводит в качестве характерной черты женского Сверх-Я, а и вообще идеалами становятся кардинальные женские добродетели, касающиеся физической и душевной чистоты, терпеливого отречения, приобретаемыми женщинами посредством обычного исхода кастрационного конфликта.

Но в последующие периоды развития организация женского Сверх-Я не продолжает идти с прежней интенсивностью. Принятие своей кастрированности, по-видимому, настолько сильно исчерпало моральные силы маленькой девочки, что скорее отмечается регресс в формировании Сверх-Я. Подавление тесно взаимосвязано с отношением ребёнка к отцовскому члену. Здесь уместно сравнение с мужским развитием: процесс формирования Сверх-Я у мальчика можно характеризовать примерно таким образом, что мальчик вместо уничтожения отцовского члена (чтобы вступать в сексуальные отношения с матерью), то есть вместо «кастрации» отца, вбирает в себя его фаллические качества. Аналогично проходит вначале женское формирование Сверх-Я, причём на роль персоны для идентификации избирается мать. По-другому будет выглядеть ситуация, если вместе с проработкой кастрационного конфликта расцветают взаимоотношения с отцом. Теперь он (как ранее мать) становится центром как объект-либидозных, так и нарциссических стремлений. В борьбе между ними фаллический нарциссизм девочки оказывается побеждённым объект-либидо, в то время как мальчик приносит в жертву эдипальные желания ради сохранения своего члена.

Этим определяется своеобразие мужского и женского нарциссизма: первый переходит в объект-либидо, осуществляясь посредством него, а у второго он царит над объект-любовью, пренебрегая ею.

Таким образом, направленные на отца кастрирующие желания присвоения, когда девочка ориентирована по-женски, будут защищаться не с помощью частичной фаллической идентификации с отцом в сфере Сверх-Я, а посредством формирования объект-привязанности, в которой отказ от присвоения гениталий вознаграждается обладанием отцом в качестве объекта любви (что позволяет обладать пенисом посредством акта). Способствующий этому развитию процесс проекции, переносящий нарциссическую генитальную оккупацию посредством отказа от своего собственного члена на отца, имеет своим последствием то, что происходит проекция на объект любви, приравниваемого фаллосу, своего Сверх-Я, в результате чего объект возвышается до Сверх-Я. Отныне женские терзания совести в определённой степени оказываются вторичными по отношению к «социальному страху»; решающими в первую очередь становятся мнения и оценки объекта любви, которые (как и член) постоянно могут перениматься ею. А с другой стороны проективная передача своего Сверх-Я отцу означает (с либидозно-экономической точки зрения) снятие вины с обременённого кастрационным конфликтом Я маленькой девочки.

Небольшой пример может пояснить процесс такой проекции Сверх-Я. Вначале лечения пациентка заверяла, что она является типичным случаем социального страха. У неё вообще нет никаких собственных оценок, она перенимает мнения своего окружения. По-видимому, так оно и было. Несмотря на высокий интеллект у неё была огромная зависимость в поступках и суждениях от объекта её любви. Но в ходе лечения оказалось, что утверждение о том, что у неё нет своих оценок, символизировало, что у неё нет члена, что она «кастрирована». В более глубокой работе мы нашли, что своими признаниями об отсутствии у себя собственных мнений она пыталась отрицать желание интроекции пениса и фантазии о желании им обладать. Проработка мазохистских проблем вскрыла у неё наличие мощных агрессивных импульсов, направленных на присвоение фаллоса отца, а на более глубоком уровне — тела матери. Она предоставляла любимому ею существу не только свой член и генитальную активность, но и своё Сверх-Я, формируя, несмотря на свой высокий ум, инфантильно-оральную установку по отношению к своим партнёрам по любви, которые делились с нею, прежде всего, своими любовными переживаниями, то есть, щедро оделяя её своим богатством и диктуя ей в остальном любой жизненный шаг. Только после прояснения этих взаимосвязей, вместе с появлением у неё своих желаний обладать гениталиями и сексуальной жизнью, у пациентки выявились отрицаемые, вытесняемые и проективно защищаемые побуждения Сверх-Я.

По-видимому, описанный здесь механизм является типично женским. Формированием женски-мазохистской и оральной объект-установки во многих случаях проявляется защита Сверх-Я, особенно посредством проективной передачи своего Сверх-Я отцу, а как только мать в качестве соперницы вновь становится важной персоной для идентификации, то и матери тоже, процесс, мешающий дальнейшему формированию самостоятельного женского Сверх-Я, приводящий к сексуальной зависимости женщины от объекта любви, углубляя женскую склонность любить в мужчине воплощение жертвуемого ею своего собственного Я-идеала или же присваивая посредством любви Сверх-Я любимого. Теперь нам становится понятным один из описанных Заксом оральных типов женщины, в котором продолжают жить мнения и оценки прежнего возлюбленного, так как для развития своего псевдо-Сверх-Я она нуждалась в реальном присвоении члена.

Вряд ли удивит то, что женщины с такой организацией либидо, несмотря на слабое Сверх-Я, могут заболевать депрессией, к которой они даже особенно предрасположены из-за присущей им оральности. При позднейшем нарастании механизмов интроекции проекция Сверх-Я будет устраняться и начнёт воспроизводиться инфантильное защитное Сверх-Я, переполняющее Я архаическими страхами.

Намного лучше формирование Сверх-Я удаётся в тот период, когда вагина вступает в свои права в качестве полноценных гениталий. Чем генитальнее оказывается девочка в ходе Эдипова комплекса, тем аналогичнее мужскому будет происходить у неё формирование Я и Сверх-Я. Чего у мальчика добивается кастрационный комплекс, того у девочки добивается страх увечья женских гениталий. Образуется самостоятельный Я-идеал, в который, поскольку прототипа матери оказывается недостаточно, включаются черты отца, хотя и нельзя говорить о «мужском Сверх-Я». Под воздействием повышенного женского тщеславия и лучше организованного Сверх-Я сфера Я тогда, естественно, расширяется и обогащается. Нас могут поправить, что изображённое тут развитие Я и Сверх-Я имеет явно «фалличные» черты. Но в том то и дело, что в нашем случае мы встречаемся с другой организацией либидо, проявляющейся в отсутствии соперничества с мужчинами, в здоровом социальном и любовном поведении, в формировании Я и Сверх-Я, качественно отличающихся от мужских. Мы ещё раз обращаем внимание на второй из представленных Заксом женских характеров, который он назвал нормально-женским.

Трудности в отграничении указанного типа от «мужественной женщины» объясняются не только тем, что представление о «подлинно женском существе» привязано к традиционным понятиям, но и тем фактом, что женский «вагинальный» характер, наделённый самостоятельным Сверх-Я, сильным аффективным Я и здоровой экспансивной женской сексуальностью (исторически возникший из орально-нарциссической и мазохистской женщины, приводящей к фаллической женщине), только-только начинает формироваться, то есть пока является «будущим типом» женщины.