100516

У Лоры было два лица. То, которое я увидел тогда утром, было отвратительно. Раздувшееся, как шар, который вот-вот лопнет, оно представляло собой карикатуру <...>. Ее внешность поразила меня и пробудила во мне омерзение, которое трудно было скрыть. Увидев это, она закричала на меня, точно пытаясь избыть мучительное чувство отвращения к самой себе.
— Смотри, смотри на меня, ты, сукин сын! Смотри, пока тебя не стошнит! <...> Ну, скажи же что-нибудь! Давай, скажи мне, что ты думаешь. Я отвратительна, да? Омерзительна? Скажи, скажи это! — Внезапно ее хватка ослабела, и она бессильно упала на пол.
<...> что касается Лоры, то ее проблема состояла не в извращенности аппетита и в психологическом плане была гораздо более мучительной. Лора была подвержена припадкам депрессии, во время которых ею овладевала неодолимая потребность набивать себе утробу, непрерывно поглощать какую-либо пищу. Она была жертвой сил, которые находились за пределами ее понимания, и когда на нее находил этот странный голод, она становилась просто ненасытной. И до тех пор, пока она не достигала состояния полного изнеможения, до тех пор пока ее мускулы не теряли чувствительности, пока ее раздутые внутренности не начинали протестовать от невыносимой боли, а ее чувства изнемогали от полной интоксикации, она готова была впихивать в себя любой кусок еды, который только оказывался в доме.
Ту пытку, которую приходилось терпеть Лоре до, во время и после этих (как она их называла) приступов, описать просто невозможно, как, впрочем, и невозможно в нее поверить. Своими рассказами она произвела на меня впечатление человека достаточно тонкого, и я не мог оценить всего ужаса, степени падения и неосмысленности страсти, которые были связаны с этими эпизодами, до тех пор, пока сам не стал свидетелем одного из них <...>
— Кажется, что это приходит ниоткуда. Я пыталась понять, что становится стимулом, толчком к этому, но мне это не удалось. Оно начинается неожиданно, как удар… Мне кажется, не имеет значения, чем я занимаюсь в это время: рисую, работаю в галерее, убираю в квартире, читаю или с кем-то разговариваю. Вот я чувствую себя хорошо, мне весело, я люблю жизнь и людей, но уже в следующую минуту я как будто на экспрессе, который мчится в ад.
Я думаю, все начинается с чувства какой-то пустоты внутри меня. Что-то, что я не могу назвать, начинает болеть; что-то как будто начинает раскрываться внутри меня. Такое чувство, будто вместо внутренних органов у меня пустота. Потом эта пустота начинает пульсировать, — поначалу мягко, но затем этот пульс превращается в регулярные удары, которые становятся все сильнее и сильнее. И пустота становится все больше. Скоро возникает такое чувство, словно внутри меня только огромное, зияющее, окруженное кожей, пространство, которое судорожно сокращается, хватаясь за пустоту. Удары становятся все громче. Это чувство пустоты перерастает в острую, пульсирующую, мучительную боль. И через некоторое время уже нет Лоры, а только необъятный, гулкий, словно звук барабана, вакуум.
Помнится, когда она дошла до этого места в своем описании, я задал ей вопрос о том, в какой момент этого предваряющего дальнейшие ощущения процесса появлялось чувство голода, навязчивая потребность в еде.
— Онo присутствует с самого начала, — ответила Лора. — В тот самый момент, как я чувствую, что внутри меня разверзается дыра, на меня находит ужас, и я стараюсь заполнить ее. Я должна заполнить ее, и поэтому я начинаю есть. Я ем и ем — все, что только могу найти и затолкать в рот. Не имеет никакого значения, какого рода эта пища, лишь бы ее можно было проглотить. У меня такое чувство, словно бы я участвую в гонке, а мой соперник — пустота. И когда она растет, растет и мой голод. Но вы же видите, что это не голод в собственном смысле слова. Это какой-то припадок безумия, который не поддается контролю. Я хочу остановить его, но не могу. Несмотря на то, что я стараюсь это сделать, дыра становится все больше и больше. Я просто безумею от ужаса, мне кажется, что я сейчас превращусь в ничто, в пустоту, что эта дыра меня проглотит. Поэтому я должна есть.
В начале аналитической работы я пытался выяснить, нет ли каких-то особенностей у этого поедания пищи, какой-либо предрасположенности, специфичности.
<...> Я также спрашивал ее, как кончается это безумие.
— Как правило, я наедаюсь до беспамятства. Наверное, я довожу себя до состояния опьянения. Так или иначе, я теряю сознание. Это случается почти всегда. Один или два раза я останавливалась от изнеможения. Я просто не могла ни открыть рот, ни поднять руку. Бывали случаи, когда мое тело бунтовало и отказывалось принимать пищу. Но самое ужасное — это то, что бывало потом. Независимо от того, как заканчивается припадок, за ним следует долгий сон, который иногда длится двое суток. Причем во время сна мне видятся какие-то нездоровые, ужасные сновидения, которые я с трудом могу припомнить при пробуждении. А когда я просыпаюсь, я вижу себя, вижу то, во что превратила Лору. Это еще ужаснее того, что этому предшествовало. Я смотрю на себя и не могу поверить, что та ужасная, отвратительная тварь, которую я вижу в зеркале, — человек, более того, это я. Я распухаю. Тело становится просто бесформенным. Лицо — хуже всякого ночного кошмара. Оно теряет всякие черты и выражение. Я превращаюсь в тварь из ада, которая всеми своими порами источает дух гниения. И мне хочется уничтожить эту отвратительную тварь, которой стала я.
<...> Хотя я привык выслушивать горестные истории о жестоком обращении, пренебрежении и несчастьях, с которыми люди приходят к аналитику, повествование Лоры не могло не тронуть меня, и я невольно выражал свое участие. Я вовсе не хочу сказать этим, что те чувства, которые она вызывала во мне, выразились в словах — за долгие годы практики, сделав немало ошибок, я выработал дисциплину, обезопасившую меня от такого непоправимого тактического промаха. Но большей частью бессознательно для меня самого мое чувство передавалось ей через какие-то незначительные черты моего поведения. В случае с Лорой это обернулось серьезной ошибкой. Она приняла мое чувство за жалость, что довольно типично в таких случаях, и начала эксплуатировать его во все большей и большей степени. Как это ни парадоксально, но именно потому, что я невольно выдал свое сострадание к ней, она все сильнее обвиняла меня в полном отсутствии тепла и почти ежедневно укоряла меня за мою «холодность», «каменную бесстрастность», мое «бессердечие», «безразличие» к ее страданиям. Поэтому с первых же недель наши встречи протекали по любопытному, повторяющемуся плану. Они, как правило, начинались с одной из ее душещипательных историй, в рассказывании которых она обнаруживала незаурядный талант повествователя; затем она ожидала отклика: и если не получала его в желаемой для себя манере, она злобно на меня набрасывалась <...> первый год был, можно сказать, испытательным и не только для Лоры, но и для ее психоаналитика. Я часто желал, чтобы она нашла кого-нибудь другого, чтобы возложить на него свои заботы, а в тех многочисленных случаях, когда она угрожала прервать лечение, у меня появлялась надежда, с которой я ничего не мог поделать, что я никогда больше ее не увижу.
Мне часто вспоминается один эпизод из того времени. Я привожу его здесь <...> чтобы проиллюстрировать мою технику работы с ней и ту скрытую динамику невроза, в которой просматривается будущее и которую удалось раскрыть с помощью этой техники.
<...> Прошло чуть больше месяца со времени ее последнего припадка, ее работа в галерее продвигалась успешно, и к тому же у нее незадолго до этого завязалось знакомство с приличным молодым человеком<...>.
— Я не хочу разрушить и эту связь, — сказала она, -но я боюсь, что будет именно так. Я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.
— А каким же образом, вы думаете, вы можете ее разрушить? — спросил я.
— О! — легко ответила она, — да тем, что выкажу свою обычную собачью натуру. Вы же знаете — должны знать, раз сами на это указали — знаете, что я могу быть склонна к собственничеству, могу слишком многого требовать. Но я хотела бы, пусть даже просто для разнообразия, не быть такой. Потому что мне хотелось бы, чтобы эта любовная связь хорошо для меня закончилась.
— Вы имеете в виду брак? — спросил я. Она рассмеялась: — Ну раз уж вы должны все знать, скажу вам, что несколько раз я мечтала наяву -вы называете это фантазиями — о том, чтобы мы с Беном поженились. Но вообще-то это не то, к чему я стремлюсь. Я хочу любить и быть любимой.
— Если то, что вы говорите, искренне, — сказал я, — то вам не нужна моя помощь в этом.
Она сердито вдавила в пепельницу сигарету, которую курила.
-Вы чудовище, -пожаловалась она, -просто чудовище. Я вам рассказываю о том, что, как мне кажется, является признаком реального прогресса, а вы тут же на меня выливаете ведро холодной воды.
— В чем же, по вашему мнению, проявляется прогресс?
— В том, что я признаю, что надо не только получать, но и давать любовь, разумеется. Надеюсь, вы заметили, что я упомянула сначала об этом.
— Заметил.
— И что же? Это для вас ничего не значит? Разве это не показывает, как далеко я продвинулась?
-Показывает, -сказал я, -если, конечно, это искренне.
— Черт возьми! — возмутилась она. — Вы называете меня ненасытной; но ведь это вы все находите неудовлетворительным. Ну, ничего. Я вам еще покажу.
Она закурила еще одну сигарету и некоторое время молчала. Вполне естественно, что мой скептицизм слегка пошатнул ее уверенность в себе, что входило в мои намерения, поскольку я знал по опыту, как крепка в ней привычка высказывать заранее загоnовленные, полуаналитические формулировки, которые были сознательно направлены на то, чтобы произвести на меня впечатление или ввести меня в заблуждение. Я как раз размышлял о том, насколько целесообразно придерживаться затронутой ею темы, чтобы, таким образом, понять ее действительные цели в отношении этого нового знакомства, когда она опять заговорила.
— Так или иначе, — сказала она, — я не об этом сегодня собиралась говорить. Мне приснился сон… Рассказывать вам об этом?
Я знаю, что пациент начинает вести себя так, когда хочет рассказать сновидение — т. е. сначала сам предлагает, а затем останавливается, ожидая, что его попросят; дразняще помахивает им перед глазами аналитика как соблазнительным плодом, но требует, чтобы за ним протянули руку -психоаналитику следует быть очень внимательным. Такой способ представления сновидения как бы сигнализирует об особом значении сновидения, и можно предвидеть, что в нем содержится некий чрезвычайно важный ключ к неврозу пациента. Бессознательно пациент тоже «знает» об этом и, прибегая к такой необычной форме общения, он неявно выражает особую ценность этого сновидения для него. Более того, привлекая внимание таким образом, он предлагает сновидение как нечто гораздо более значительное, чем просто сновидение, так словно бы он капитулирует и собирается сдать всю территорию функционирования невроза. Это «рассказать вам об этом?» выдает недостаток у него решимости отказаться от невроза, который приносил ему удовлетворение: он хочет авансом получить гарантии того, что эта жертва не будет бесполезной, что аналитик оценит ее (и одарит пациента за это своей любовью) и что он (пациент) получит не меньшее удовлетворение от новых, более здоровых процессов, которые придут на смену старым. По этой причине аналитик должен очень осторожно протянуть руку к предлагаемому искусительному плоду, ибо схватить его -значило бы ограбить пациента, лишить его первого шага к ответственной самостоятельности и обречь себя на сделки и обещания, которые он не вправе давать.
Поэтому когда Лора предложила мне этот дар — свое сновидение — я, хотя мне чрезвычайно не терпелось его услышать, ответил ей уклончивым, но всегда находящимся наготове напоминаем «главного правила»:
— Вы получили инструкцию всегда говорить все, что приходит вам в голову во время наших бесед. И если вы думаете о сновидении, расскажите его.
— Ладно, — сказала она, — вот, что мне снилось… Я находилась в каком-то зале, который напоминал танцевальный, но я знала, что на самом деле это была больница. Ко мне подошел мужчина и сказал мне, чтобы я разделась и сняла всю свою одежду. Он собирался произвести гинекологический осмотр. Я сделала так, как он мне сказал, но мне было очень страшно. Пока я раздевалась, я видела, что он что-то делает с женщиной в другом конце помещения. Она то ли сидела, то ли лежала в какой-то забавной штуковине с кучей всяческих рычагов, блоков и механизмов. Я знала, что следующей была я, что мне тоже придется усесться туда для того, чтобы он меня осмотрел. Неожиданно он произнес мое имя, и я почувствовала, что бегу к нему. Стул или стол — не знаю, что это было — был пуст, и он велел мне забираться туда. Но я отказалась и начала плакать. Тут пошел дождь — крупными каплями. Он толкнул меня на пол и развел ноги для осмотра. Но я перевернулась на живот и начала кричать. В крике я и проснулась.
После своего рассказа Лора спокойно легла на кушетку, закрыла глаза и скрестила руки на груди.
— Ну, — сказала она после короткого выжидательного молчания, — что же это означает?
— Лора, — укоризненно сказал я, — вы не знаете, что для того, чтобы мы смогли понять, нужны ассоциации.
— Первое, о чем я думаю, — это Бен, — начала она. -Вы знаете, он работает в университете. Мне кажется, что доктор, который мне снился… а может быть, это были вы. В любом случае, кто бы это ни был, я бы не позволила ему меня осмотреть.
— Почему нет?
— Я всегда боялась врачей… боялась, что они могут причинить мне боль <...>.
— А такое когда-нибудь случалось? Она кивнула.
— Однажды, в колледже, при анализе крови. Я потеряла сознание.
— А что с гинекологическим осмотром?
— Меня никогда не осматривал гинеколог. Я даже думать не могу об этом, что кто-то будет шуровать внутри меня. — Снова молчание. Затем она сказала: — О! Это же секс. Я боюсь секса. Врач в сновидении все-таки Бен. Он хочет меня, но я пугаюсь и отворачиваюсь от него. Вот в чем дело… На следующий вечер после концерта он приходил ко мне домой. Я сделала для нас кофе, и мы сидели и разговаривали. Было так хорошо, спокойно -никого, кроме нас. Затем он попытался заигрывать. Мне это нравилось до тех пор, пока он не стал домогаться сношения.<...>. Но я бы сделала все что угодно, чтобы не позволить ему войти в меня, вставить в меня… мне кажется, это как игла.
— Но почему, Лора?
— Я не знаю, — закричала она. — Не знаю. Скажите вы мне об этом.
— Я думаю, что тебе об этом скажет сновидение.
— То сновидение, которое я вам только что рассказала?
-Да… В нем было еще кое-что, о чем ты не размышляла. Что тебе приходит в голову, когда ты думаешь о другой женщине из сновидения, о женщине, которую осматривал врач? <...> Подумай о том, что такой осмотр означает для тебя.
— Секс, — сказала она. — Половое сношение — вот что это означает. Так вот, что это означает — я поняла! Из-за полового сношения моя мать оказалась в кресле. Это парализовало ее. И я боялась, что то же самое случится со мной, и поэтому избегала этого… Но откуда у меня появилась эта дурацкая идея?
Как и множество подобных «идей», живущих в нас, эта родилась в Лоре задолго до того, как она достигла возраста, в котором могла думать самостоятельно. Это представление возникло из того чувства ужаса, которое она испытала, разбуженная посреди ночи таинственным шумом, исходившим от ее родителей, страстно предававшихся любви, когда Лора была неспособна понять, что эти звуки означали. Она не могла также понять вследствие напряженного климата ненависти, непрерывной вражды между ее родителями; вот почему эти звуки, стоны, вскрики, это «Майк, мне больно», эти возмущения и даже смех заронили в ней страх перед половыми отношениями, перед жестокой животностью и болью. И когда ее мать поразил недуг, естественным образом ассоциации перебросили мостик между таинственной драмой, которая разыгрывалась, когда она спала, и которая иногда будила ее, и тем ужасным финалом, приковавшим ее мать к креслу.
<...> Для нее эта интерпретация оказалась поистине прозрением. Хотя нам это может показаться очевидным, для Лоры, которая в глубине всячески сопротивлялась этому, это было полной неожиданностью. Только встав с кушетки, она почти сразу же почувствовала значительное облегчение от давления тех чувств, которые мучили ее до этого дня <...>.
Недели, последовавшие за этими двумя напряженными часами, были очень трудными для Лоры. По мере того, как она старалась пробиться сквозь окрашенные чувством вины воспоминания, вытеснение которых было теперь устранено, ее самоуважение, и так никогда не поднимавшееся слишком высоко, падало все ниже и ниже. С горьким чувством она рассказывала вереницу отвратительных историй о своем мучительном прошлом, не скрывая ни от себя (ни от меня) ни малейшей детали. Стремясь признаться во всем, она выводила на свет все свои низкие поступки — по отношению к семье, друзьям, учителям, коллегам — на протяжении всех этих лет. Под влиянием нового, но еще не утвердившегося до конца видения, стиль ее общения со мной изменился <...>.
В свою очередь я на протяжении этих недель признания и искупительного раскаяния по-прежнему не обнаруживал своих мыслей и чувств по отношению к происходящему, сохраняя установку на вседозволенность. Я никак не комментировал ни «грехов», припоминаемых Лорой, ни тех мер, к которым она прибегала, чтобы искупить их. Вместо этого, выслушивая ее рассказы, я старался переформулировать ее невроз в терминах динамической информации, которой я располагал в тот момент. Разумеется, я видел, что сдвиг в анализируемом содержании, в поведении был всего лишь вариантом старой модели, но выполненным осознанно. В основе своей Лора по-прежнему была Лорой. То, что она стремилась теперь разрушить саму себя и свои отношения с людьми более продуманным и очевидным способом; то, что оружие, направленное ею теперь против себя, превозносилось (по крайней мере, миром, начинающимся за дверью аналитического кабинета) как высокая ценность, ни на йоту не изменило того фундаментального факта, что ядро ее невроза, несмотря на всю проведенную работу, осталось нетронутым. Коротко говоря, Лора по-прежнему испытывала глубинную тревогу, ее по-прежнему мучили таинственные желания, смысл которых оставался неясным<...>
Лора редко опаздывала к назначенному времени и никогда не пропускала сеансы без основательной причины, предупреждая об этом заранее. И в тот день, когда она не появилась к указанному времени, я почувствовал нарастающую тревогу. Минуты истекали, и наконец после того, как прошло более получаса, а Лора по-прежнему не давала о себе знать, я попросил своего секретаря позвонить ей домой. Там никто не отвечал.
<...> когда телефон зазвонил (в этот момент мы пили кофе), я сам бросился к нему, чтобы ответить.
— Алло? — сказал я.<...> — Кто это? — спросил я более требовательно. После некоторой паузы я услышал первый слог имени, произнесенный с большим трудом.
— Лора! — сказал я. — Где вы находитесь? Снова пауза, за которой последовал судорожный вдох, и как будто бы через пустую трубку она выдохнула: «Дома…»
— Что-нибудь случилось?
На этот раз получилось лучше.
— Я ем.
— Как долго?
— …Не знаю.
— Как вы себя чувствуете? — сказал я, чувствуя всю абсурдность этого вопроса, но беспомощно соображая, что бы еще сказать.
— Ужасно… Ни-че-го — не — оста-лось… Хо-чу-есть… Я лихорадочно соображал. Что я могу сделать? Что вообще можно было сделать?
— Помогите мне, — сказала она, и я услышал стук выпавшей из ее рук трубки.
— Лора! — прокричал я. — Подождите! — Но связь была прервана, и слова прозвучали эхом у меня в ушах <...> Извинившись перед гостями, я взял машину и поехал к дому Лоры. <...> некоторые из моих коллег по поводу того, что я собираюсь предпринять <...> без сомнения бы ужаснулись такому нарушению ортодоксальной процедуры и заговорили бы со знанием дела о «контртрансфере», о моей «тревоге» по поводу «выходок» Лоры. Ну и бог с ними. Для меня психоанализ — это искусство жизни, которое требует от практикующих его больше, чем просто изобретательное использование своих мозгов. Здесь участвует также и сердце, и в некоторых случаях искренние человеческие чувства должны брать верх над ритуалами и догмами ремесла.
Перед дверью я остановился и, приложив ухо к металлической обшивке двери, стал прислушиваться. Но ничего не было слышно <...>
— Лора! — прокричал я. — Откройте дверь! Внимательно прислушиваясь, я услышал что-то похожее на всхлипывания, какие-то слабые стоны, а затем голос медленно произнес: «У-хо-ди-те». Я с силой рванул ручку двери.
— Откройте! Дайте мне войти!
Ручка повернулась, и дверь открылась. Я толкнул ее, но она поддалась лишь на расстояние цепочки. В полутемном коридоре, на фоне темной глубины квартиры, выделялось что-то белое. Это было лицо Лоры, которое быстро отпрянуло.
— Уходите, — сказала она глухим голосом.
— Нет.
— Пожалуйста!
Она нажала на дверь, пытаясь снова ее закрыть, но я поставил ногу на пороге.
— Уберите сейчас же эту цепочку! — сказал я со всей строгостью и убедительностью, на которые только был способен.
Цепочка соскользнула, и я вошел в квартиру. В комнате было темно, и я с трудом мог различить неясные очертания лампы и мебели. Я двинулся вдоль стены, пытаясь нащупать выключатель. Прежде чем мои пальцы нашли его, едва различимое пятно сбоку от меня, которым была Лора, мет-нулось в другую комнату.
Наконец я нашел выключатель. <...> Комната выглядела так, словно в нее вывалили контейнер с мусором. Стояло невыносимое зловоние, которое все усиливалось.
Я с трудом справился с поднимавшейся волной тошноты и поспешил в другую комнату, в которой скрылась Лора. В луче света я увидел смятую кровать, на которой подобным же образом был нагроможден разного рода мусор. Наконец в углу я разглядел сжавшуюся фигуру Лоры.
У входа я нашел выключатель и нажал его. <...> Мне никогда не забыть того, что я увидел. Самое тяжелое впечатление производило ее лицо. На нем были нарисованы злоба и обжорство, похоть и жадность. <...> я почти не замечал запачканной одежды, ибо мое внимание приковало к себе место пониже талии, шарообразно выдававшееся вперед так, словно бы. Лора была беременна <...>.
— Ре-бе-нок, — сказала Лора.
— Ребенок? — повторил я. — Чей ребенок?
— Ре-бе-нок Ло-ры… Смо-три-те.
Пьяным движением она наклонилась и взялась за кайму рубашки. Медленно потянув ее вверх, она подняла руки высоко над головой. Я посмотрел на ее открывшееся тело. Там, куда ткнулись мои пальцы, длинными полосами клейкой ленты была прихвачена подушка.
— Видите? — сказала она. — Так — будто по-настоящему. И она снова закрыла руками лицо. Ее плечи затряслись от рыданий, и сквозь пальцы полились слезы. Я отвел ее к кровати и сел на краешек рядом с ней, пытаясь, пока она плакала, как-то привести в порядок свои растрепанные мысли. Вскоре она прекратила плакать и открыла лицо <...> .
— Я-хочу-ребенка, -сказала она и, сонная от усталости, упала на кровать…
<...> Было совершенно ясно, что Лорой владело навязчивое желание иметь ребенка, которое и порождало ощущение пустоты, и что спазмы ее волчьего аппетита бессознательно были направлены на достижение иллюзорного удовлетворения этого желания.
Загадкой, не поддававшейся немедленному раскрытию, оставалось, однако, почему это естественное желание женщины претерпело такое немыслимое искажение в случае с Лорой, почему оно стало столь сильным и почему оно должно было выражаться в такой чудовищной, загадочной и саморазрушительной форме. <...>.
— Это было в первый раз, когда вы делали нечто в этом роде? — спросил я.
— Не знаю, — сказала она после некоторого колебания. — У меня нет уверенности. Может быть, я и делала, но устраняла все до того, как выходила из тумана. Мне кажется, что-то подобное тому, что вы описывали, я обнаружила пару лет тому назад после приступа, но я не знала — или не хотела знать — что же это было, поэтому я просто разобрала эту штуку и забыла об этом.
— Может быть, вам стоит внимательно поискать в своей квартире,- сказал я наполовину в шутку. — Не найдется ли там запасной.
— Не думаю, — ответила она в том же настроении. -Мне кажется, я должна симулировать (mike) ребенка каждый… — Тут она поднесла руки ко рту. — О Господи! -воскликнула она. Вы слышали, что я только что сказала?
Майк (Mike) — это было имя ее отца; конечно же, от него она хотела иметь ребенка. Голод этого невозможного желания мучил Лору — голод, который нельзя было насытить <...>


Линднер Р. Девушка, которая не могла прекратить есть. / Знаменитые случаи из практики психоанализа. Сб./ Сост Г.Гринвальд. Под ред. А.А. Юдина. — М. : «REFL-book», «Port-Royal», 1995. — 288с. — С.44-87.