Социально-психологические аспекты строительства национального государства

В статье Гасан Чингизидович Гусейнов рассматривает опасность политического сознания этносов в многонациональном государстве.

Социально-психологические аспекты строительства национального государства

Для тех, кто только в последние два-три года включился в дискуссию о национальной политике, наступили трудные времена: проломиться к здравому смыслу не дают уже не столько «догмы застойного периода», сколько поразительная терпимость уважаемого ученого сообщества к некоторым новым политическим лозунгам, отдающим старым могильным смрадом.

Главным таким смрадным лозунгом я считаю призыв считать этнос политическим субъектом. С виду идея суверенитета этноса не кажется ни странной, ни опасной. В мире множество национальных (точнее, мононациональных) государств, а поскольку в демократическом государстве главным политическим субъектом является народ, то принадлежащее к одному какому-то этносу население этого государства образует из себя «народ» по этническому признаку. Такое огосударствление этноса — вполне естественная и, главное, логичная вещь в мононациональном государстве. Однако уже в рамках международных отношений политическим субъектом выступают (в цивилизованных странах) не этносы, но их государственные образования, органы и представители. Очень прискорбно, что эти азбучные истины приходится произносить именно сегодня, когда всплывают на дневную поверхность конкретные данные середины нашего столетия, неопровержимо свидетельствующие о том, что с наибольшей последовательностью взгляд на этносы как политические субъекты проводили в жизнь два величайших преступника XX века: Сталин и Гитлер. Именно они «спрашивали» с этноса, так сказать, по принципу «один за всех, все за одного». Я не хочу обижать тех, кто, говоря о политической субъектности своей нации, думает только о хорошем. Но ведь нельзя быть хорошим для всех. Особенно в условиях неустранимых расхождений в формах политической субъектности. Для большинства быть политическим субъектом — это значит, в лучшем случае, ревниво следить за тем, чтоб кто-нибудь чужой не пригрелся хоть под уголком его одеяла. Осознав себя политическим субъектом, большинство стремительно деградирует: наращивая мускулы в зажиме меньшинств под благородными лозунгами защиты своих исконных прав, очищения своих корней от вредных чуждых наростов, национальная элита семимильными шагами уводит свое и без того политически малограмотное «народное тело» от здравого смысла в тупик изоляционизма, нетерпимости и насилия. Заодно вытаптываются общие всходы. По мне, одна распавшаяся из-за национального конфликта семья, один ребенок, у которого папа «из большинства», а мама «из меньшинства» и который должен выбирать или гибнуть, это слишком дорогая цена за культурные памятники и национальные святыни, в верности которым не клянутся сегодня только самые ленивые из национальных интеллигентов. Абсурд этот бросается в глаза, когда, например, русский писатель стращает свой полуторастамильонный народ угрозами, исходящими от некоего маленького, но цепкого племени… Как показал другой титулованный мыслитель патриотического направления, речь вовсе не обязательно идет о евреях: Малый Народ — это вообще онтологическое зло, малый народ никогда не удается до конца поставить на место, у него обязательно находится какой-нибудь покровитель, не один, так другой. Вот, например, турки-месхетинцы (порассуждаем мы за теоретиков «бесконечно малых») — идеальный пример политического субъекта «из меньшинств». Сначала они были выделены как политический субъект по соображениям безопасности большинства: «Одна гнилая груша всю кучу испортит». Тогда это была преступная акция политической власти. Теперь тот же принцип проповедуется толпой — толпой большинства, как это ни горько признавать. Можно сколько угодно рассуждать о «здоровом» и «больном» в народном теле, но нигде и никогда в истории десятки тысяч людей не эвакуировались из страха перед кучей хулиганов и отщепенцев. Толпа осознала себя политическим субъектом и потребовала сатисфакции от другого политического субъекта — этот уровень политического мышления и навязывают стране сторонники доведения «национального вопроса» до полной отчетливости границ и чистоты культур.

И тут мы приходим к проблеме государственности. К чему стремится каждый этнос? К тому, чтобы занять более высокую ранговую ступень в системе, где национальное неразрывно связано с государственным. В существующей у нас этногосударственной системе такое стремление понятно: хоть на пятачке, хоть на лоскутке земли ощутить себя большинством. Иными словами, взращенные в данной систем лидеры национальных движений под видом децентрализации или дерусификации поддерживают безотчетное стремление массового сознания закрепить или повысить свой статус в рамках именно этой системы. Тут на самом-то деле нет никакого парадокса. Малоимущие, замордованные цензурой и начальством работники культуры вместе с прогнившей идеологией отшвырнули и лохмотья гуманистических бредней типа «всечеловеческого братства» Вл. Соловьева или идей гандизма. Национальная идея не нуждается для своего развития ни в работе ума, ни в рациональных доводах — это душевная прокачка «до слез». Дарованная свыше бессмертная идея полной ясности. «Все отдам за свой народ, всем отомщу за поругание святынь…» А уж за национальную государственность… Да, за эту самую национальную государственность заплачено уже слишком много. Дефектность ее очевидна, например, в Закавказье, где 70 лет назад на руинах империи, подмяв все меньшинства, скроили три национальных государства. Куда подевались вырабатывавшиеся здесь терпимость и уживчивость? Даже после геноцида армян в Османской Турции и жестоких боев на закавказском театре военных действий в первую мировую войну здесь могла сохраниться уникальная космополитическая система с государственными структурами регионального, а не национального типа. Все культурные достижения Закавказья в этом столетии не перевесят, конечно, глубокого упадка общества, вытеснения гуманистических ценностей национальным чванством, тем менее оправданным, чем хуже живет в этом благодатнейшем из регионов страны подавляющее большинство населения. Боюсь, именно наше поколение дождется того дня, когда кипевшие культурной жизнью многонациональные «космополисы» станут национальными центрами дезурбанизации: там, где право крови и почвы значит больше, чем квалификация и человеческие качества, канализацию подключают к водопроводу, а дома возводят из песка.

Решать проблему, или, точнее, разводить дерущихся политических субъектов все равно придется. Традиция такова, что у нас в стране армия — «имперская», а интеллигенция все время прочищает горло, чтоб подпевать народному хору. Эту традицию тоже придется нарушить. И начать надо будет не с большинства, а с меньшинства. Это единственное условие, при котором большинство сохраняет человеческий облик. Для того чтобы потерять этот облик, нужно очень немного: в Грузии достаточно не найти места для турок-месхетинцев, в литовской газете — пожаловаться на «польский шовинизм», в Волгограде сказать, что «второй раз немцам на Волге не бывать», ну и так далее. Меньшинство, ощутившее себя большинством в своем национальном государстве, подчиняется действию тех же самых иррациональных сил, от гнета которых оно хочет освободиться. Вот почему так опасны в многонациональном государстве идеи наращивания национальной государственности.

Представители нескольких народов уже нашли свой выход из положения: греки и немцы, армяне и корейцы оставляют страну, покидая не что-нибудь, но свою историческую родину, ибо исторической родиной человека может быть только страна, в которой он родился и вырос, сложился как человек. И она принадлежит ему не в меньшей мере, чем коренным жителям. Можно как угодно называть человека — метэком, мигрантом, лимитчиком (или, точнее, лимитчиковым сыном или дочкой), но попытка воссоздавать национальную государственность руками народа, из которого загодя изгоняется, так сказать, «младший брат»,— это попытка направить все национально-государственное развитие СССР в целом и каждого региона в отдельности по тупиковому пути. Я прекрасно понимаю, что массовые национальные движения, убогая доступность национальной идеи, голосистость борцов за национальные возрождения и ряд других факторов ведут дело именно в этот тупик, но не наделен достаточной мудростью для того, чтобы искать оправдания или так называемые рациональные зерна в навозе, который только и способна оставить после себя толпа.

В 1928 году Арнолд Дж. Тойнби говорил, что в двадцатом веке два движения будут определять суть исторического и политического развития: социализм и национализм. Самым страшным для Европы, сказал тогда Тойнби, будет соединение этих движений. Я клоню сейчас не к тому, что национал-социализм в Германии не последний вариант этого исторического симбиоза.

Попробуем взглянуть на проблему под иным углом зрения. Ни для кого не секрет, что на фоне более или менее успешной минимизации конфликтов на национальной почве в Европе национальный вопрос в социалистических странах повсеместно ставится чрезвычайно болезненно. Причем болезненность нарастает по мере приближения политической системы в каждой конкретной стране к системе-прототипу. Если в 1968–1969 годах в Польше споспешествование массовой еврейской эмиграции оказалось для тогдашних руководителей страны последним безопасным для них самих приемом канализации общественного недовольства, то сегодня насильственная ассимиляция под угрозой депортации не должна ли оцениваться нами как симптом глобального кризиса социализма казарменного типа?

Шестерня, которая приводит в действие тот своеобразный механизм из национализма и социализма, под обломками которого рискуют оказаться многие миллионы людей,— это категория собственности. Принципиальным для социализма нашего типа оказался его бессобственнический характер. С ликвидацией частной собственности на орудия и средства производства и провозглашением так называемой общенародной собственности в стране сложилась уже и без нас отлично описанная ситуация, когда нет ни собственников, ни собственности. Это обстоятельство хорошо объясняет, почему при формировании всех без изъятия национальных (или национально-государственных) движений прежде всего встает вопрос об этнической (или национальной) собственности: создать собственника на пустом месте невозможно. Дожидаться общесоюзного кадастра долго, да и незачем. Поэтому во всех регионах страны сразу начался — должен был начаться! — дележ фантомной собственности: этнической территории — здесь легче всего разделиться на «коренных» и «пришлых», здесь зверь национального возрождения показывает свои коренные, а не молочные зубки. Реальный противник — государственная экономическая система — подменен мнимым или, лучше сказать, мнимо воплощенным чужаком.

Оказалось, что страна в целом не принадлежит данным конкретным людям, эту страну населяющим,— вот фундаментальный вопрос, без понимания которого невозможно объяснить остервенелую войну враждующих толп за административно-территориальные границы, демаркация которых не меняла и не сможет ничего изменить в судьбе данного конкретного человека. Но поймет он это потом, когда прольется его или чужая кровь, когда потеряет близких. И тогда отжившие государственные формы еще и попробуют гальванизировать, лишь бы только не показать ослепленным людям подлинный источник их недовольства и бед.

Другой фантомной целью национальных движений мне представляется так называемая национальная культура. И тут было бы достаточно сказать, что культура не может быть чьей-то собственностью, потому что она процесс, а не результат только. И все-таки попробуем рассмотреть эту проблему подробнее. Народ, состоящий из одного или нескольких этносов, конечно, творит культуру. Но сотворить или творить нечто — не значит иметь это в своем распоряжении. Более того, последующие поколения, корнями связанные с одним культурным наследием, ветвями переплетаются с другими культурами. Можно ли, например, говорить о чьих бы то ни было преимущественных правах на древние цивилизации Средиземноморья? Например, на мифологию? Если школьники на севере Европы лучше знают Гомера, чем их сверстники на Балканах, то значит ли это, что они присвоили чужую собственность? В еще большей степени абсурдность такого рода постановки вопроса проявляется при попытке национальных движений обосновать особые этнические права на «веру отцов»… Можно сколько угодно закапывать в землю освобожденные от коры ветви — корнями они от этого не станут. Национальная идея заставляет сотни тысяч людей заниматься именно этим бессмысленным делом: «Мы пришли сюда еще в IV веке, когда вас тут и помину не было». Разумные доводы в споре с человеком, отождествляющим себя со своими далекими предками, едва ли продуктивны: сплошь и рядом даже брат оспаривает у брата право считаться сыном общего отца.

Современные национальные движения в СССР связаны с тем, что их можно в духе недавнего прошлого назвать «завершающим этапом разоблачения культа вождя», лично ответственного за безмерные страдания всех народов страны: не об одном народе в печати последних месяцев можно было прочитать, что он пострадал от сталинских палачей, «как никакой другой»: это говорят о русских и евреях, о грузинах и крымских татарах… Так вот, я уверен, что все старания «свалить Сталина», с одной стороны, и найти рациональное зерно в иррациональной стихии национализма, с другой, останутся безуспешными до тех пор, пока у нас процветает еще более страшный культ: культ «народа», культ народной «правоты» и «народной мудрости». Тут дело обстоит так же, как с собственностью: народ — это все и никто, это самая опасная из всех социальных абстракций, поскольку именно во имя народной пользы веками уничтожались конкретные живые люди. Пройдоха, прорвавшийся к микрофону, всегда найдет дорогу к сердцу человека толпы, обращаясь к самым обыкновенным животным инстинктам, которых не лишен каждый нормальный представитель нашего биологического вида. Более того, во всем, что касается различных сообществ, людская толпа гораздо ближе к стаду бабуинов, чем, например, к симфоническому оркестру или бригаде строителей. События в Сумгаите и Фергане, Алапаевске и Новом Узене, кажется, не могут оставить на этот счет никаких сомнений. Применительно к этническому сообществу культ народа означает сознательное пробуждение элементарного стадного инстинкта, имеющего один-единственный логический и исторический выход для всех «ненаших»: депортацию или газовую камеру. А если кто не захочет?

Поначалу мерзостность различения людей по национальному признаку не бросается в глаза, особенно там, где народ-возрожденец противопоставляет себя какой-то безродной швали, не желающей приобщаться к его культуре. Шваль эту, конечно, надо поставить на место за все прошлые страдания и нынешние неудобства. Сколько раз мы это слышали! Еще живы люди, видевшие, как обещали очистить землю от помещиков, от мироедов и капиталистов, а тем временем пробуждали и воспитывали дремлющие в каждом народе подлинное зверство, готовность и радость убить и быть убитым. Достижение народных чаяний «любой ценой» и «собственными руками» привело к беспрецедентной бойне с начала до середины столетия в нашей стране. Выпущенный на свободу «народный человек», «простой мужик» (дехканин, рабочий, труженик), обожествивший производительность своего труда и свою простоту, следуя своим «единственно верным» путем, совершил бессчетные преступления: брат против брата, сын против отца и отец против сына. Провокация выродившегося аристократического режима была только первым танцем на этом балу смерти.

Переделить природные богатства и гражданские права, отделить «чистых» (например, «коренных» или «высококультурных») от «нечистых» (например, «приезжих» или «лимитчиков»), загнать и без того довольно жалкую и малограмотную интеллигенцию в болото национальной идеи — это значит разнуздать народного зверя на новый виток насилия, к которому, увы, готова сейчас страна. Но народный человек, следующий инстинкту, тот же невменяемый; а вот интеллектуал, способный отдать себе полный отчет в причинах и следствиях своей деятельности и все-таки подстрекающий — преступник.

Одновременное признание многонационального характера всех союзных республик и трехкратное увеличение их числа позволит поставить уже не вопрос о том, где размещать беженцев, как это получилось теперь, но проблему выработки конкретных правовых норм, обеспечивающих приоритет личности — с ее моно-, поли- или вовсе безэтнической ориентацией — перед любыми, этническими в том числе, сообществами. Невольники же национальной государственности не оставляют камня на камне именно от собственной национальной культурной традиции. События последнего времени во всех регионах страны показали, что именно на соловьях национального возрождения лежит ответственность за политическую деградацию нации: конечно, поощряемая на погромы толпа несравнимо хуже законодательного органа, принимающего дискриминационные законы, но политическое расстояние между ними ничтожно. И там и тут волчьи права большинства соседствуют с овечьими правами меньшинств.

И если б я мог, я сделал бы единственным лозунгом нашего совета слова Ибсена из «Врага народа»: «Меньшинство всегда право».