Размышления о науке. Заметки по методологии истории и общественных наук

Рукописные текст Сергея Леонидовича Рубинштейна «Размышления о науке», Фонд С. Л. Рубинштейна 642, ед. хр. 25.1, л. 20–22. И рукописный текст, запись в одной из тетрадей «Заметки по методологии истории и общественных наук». Фонд 642, ед. хр. 24.9, л. 5–6.

Размышления о науке

Идеалы разума, знания, науки — это то, что прежде всего роднило Рубинштейна и с кантианством, и европейской классикой в целом. В конце XIX — начале XX вв. период экстенсивного развития науки сменяется резким скачком, бурным ростом точного естествознания. Мироощущение молодого ученого формируется в обстановке взлета научной мысли,— и его взгляд на науку, естествознание полон оптимизма. Размышления о науке — небольшая работа дневникового, интимного характера, которая была набросана, очевидно, уже в 20-е годы и которая доносит эту направленность мысли молодого ученого.

Анализировать этот текст чрезвычайно сложно. Он импульсивен, личностен, явно не был предназначен для печати, и об этом говорит то обстоятельство, что текст рукописи сложно прочесть постороннему человеку. Многие слова и выражения трудно расшифровать в силу их неразборчивости. И все же было решено опубликовать эти «Размышления», ибо здесь выпукло и отчетливо представлено, какие мысли обуревали философа, что спрятано за строчками машинописных текстов.

По существу, «Размышления о науке» — это краткое введение в философию и социологию научного знания. Текст, несмотря на афористичность изложения, чрезвычайно емок, и в нем можно найти несколько пластов: наука в обществе; антиномии научного знания и прежде всего острое противоречие между строгой объективностью науки и субъективными особенностями людей ее творящих, между «субъективной достоверностью» и «объективной истиной»; наукой и «технизацией» научного знания, наукой и научным фетишизмом, технократией, между критичностью мышления ученого и верой в достигнутые другими результаты. Рубинштейн не может пройти мимо такой проблемы как наука и нравственность.

Сама постановка проблемы — что такое наука — традиционная для европейской классики. И отталкиваясь от проблем, поставленных в европейской классике, Рубинштейн дает им свое решение. Классическая философия не поднималась до представления о том, что «наука-социальна». Научное знание — мощный фактор формирования «единства между людьми». Оно возможно именно потому, что научное знание носит необходимый и всеобщий характер.

Взгляд Рубинштейна на научное знание реалистичен и трезв. Он видит его внутренние противоречия и коллизии, его наметившуюся формализацию и технизацию.

И все же, несмотря на внутренние противоречия и конфликты, несмотря на специфику и ограниченность научного знания, наука — преобразующее начало мира.

Идеалы просвещения европейской классики еще не столкнулись в сознании ученого ни с острейшими коллизиями XX в., ни с гонениями на научную мысль в нашей стране в 30–50-е гг. Знание — сила! Этот лозунг молодой Рубинштейн понимает буквально.)

Помимо вопроса о практической функции или роли науки в общеэкономической жизни, естественен вопрос об идеологической ценности науки.

Что такое наука? Для чего, чего ради и как происходит переход от непосредственно данного к научно переработанному? (неразборчиво) высвобождение от субъективной обусловленности; выявление содержания мира, общего для всех наблюдателей. В основе научной переработки — признание принципиального равноправия всех наблюдателей.

Каждое новое понятие, к которому приходит наука, каждый новый закон, который она устанавливает, каждый этап научного творчества и каждый шаг научного исследования — это взрыв какого-либо идеологического барьера, отделяющего одного человека от всех людей, это взрывание изолированных сепаратных мирков, друг от друга отгороженных, для создания единого общего мира, в котором могут впервые понять друг друга все люди; переход к этому миру создает сферу, платформу, для общения (духовного) между людьми.

В отличие от восприятия, интуиции и веры, которые говорят: это так, потому что я (или мы — коллекция имен) это вижу или в это верю (субъективный критерий), научное знание говорит: это так, потому что для всех так (необходимость и всеобщность).

Знание — универсально, наука — социальна. Она преодолевает изолированность единичного, сепаратизм отдельных мирков, все должно быть включено в единый общий мир и для этого преобразовано.

Единство между людьми должно быть установлено не в одном только моральном, эмоциональном плане (любовь — Толстой). Это единство должно быть проведено во множестве планов, начиная от социально-экономического и политического (реальные экономические и правовые отношения между людьми) и кончая моральной сферой и также в сфере интеллектуальной, где также должна быть создана база для взаимного понимания и общения между людьми. Это делает научное знание.

В этом помимо практической, идеологической ценности науки ее значение с моралистической точки зрения (Толстой), если только углубить и моралистическую точку зрения и понимание науки.

Но наука, конечно,— не новое божество, приобщение к которому всегда благодать, не абсолют. Деятельность ученого специфична, научное творчество как одна из функций жизни страдает специфической ограниченностью. Наука как часть в пределах целого — (неразборчиво) внутренне противоречива, антиномична, диалектична.

(Наука для науки — о чистой науке.).

Ограниченность научного знания и научной работы.

Первая антиномия — между субъективной достоверностью и объективной истиной (неразборчиво) разлад их через отсутствие субъективной достоверности или очевидности является (неразборчиво) указателем того, что объективное признание истины, не абсолютная истина.

Нет абсолютности абстрактной науки, нет окончательной в себе завершенной системы; обусловленность, потому релятивность (диалектичность, объективность, не релятивность, не субъективность) и (неразборчиво) постоянное изменение, развитие науки. Эмпиризм знания — признание его несовершенства (неразборчиво) ведущие к рационализму, «априорности» знаний.

Конфликт между субъективной достоверностью и наукой, во- первых, потому что со временем, в результате накопления знаний и технического усложнения (в результате все увеличивающегося числа друг на друга надстраивающихся преобразований) содержание научных знаний становится недоступным для контроля со стороны отдельных ученых (даже). Поэтому всякое признание, что утверждает наука, означает догматическое признание на веру (неразборчиво)... применение всего содержания научного знания неизбежно связано с отходом от принципов, идей научного знания, от контроля, от критической достоверности, доказанности (доказанность — общеобязательность, социализированное знаний).

Во-вторых, техничность означает механизацию; научное знание превращается в большую машину (научная машина и бюрократическая машина. Ученые как чиновники от науки).

Крайняя форма механизации науки — формализм науки, механизация ложной (неразборчиво) мысли. (Расселовское определение математических формальных операций: дают правильный результат при помощи операций, независимых от объектов, над которыми оперируют, и (неразборчиво) подогнанных -с таким расчетом, что дают правильный результат. В результате независимость операций) (неразборчиво).

Далее: критических дух (столь живительный в юности, у большинства отмирающий в зрелом возрасте) как та сила, которая создает научное знание, требуя критической проверки [Verificating — (верификация)] и обоснования. Эта сила на каждом шагу вступает в конфликт с фактом существующей науки, с тем, что ею признается за истину. Стремление все подвергнуть проверке, начать с начала (неразборчиво) не принимать на веру Attitude (позиция), в которой реализуется эта требовательность. Толстой и Декарт, Декарт, который разрешил эту антитезу, реформируя науку. Толстой, не имея ресурсов для радикального научного творчества и не думая склониться перед научной машиной, овладеть которой так, чтобы не пересмотреть (неразборчиво), который принимает (неразборчиво) машину вне содержания научного знания (неразборчиво).

Признание принципа научного знания (критичность) заставляет беспрерывно отвергать, отрицать (неразборчиво) признание содержания научного знания: дух научного исследования — перманентная революция в области науки (всякий крупный ученый должен быть революционером по своей основной природе).

Но грандиозность (неразборчиво) научного знания, специализация вынуждает к тому, чтобы в пределах этой специальности исследовать только один участок. Остальное приходится принимать так, как установлено в результате научной традиции. Во имя признания содержания научного знания на каждом шагу отрицается принцип научного знания! Вот основная антиномия, из которой — помимо великано-революционеров в науке, которые перестраивают всю свою науку заново,— не выходит ни один ученый. Это внутри антиномии и диалектики научного знания.

Революционный принцип науки и демон Сократа (неразборчиво). Философ, который заставил его сказать: Нет! Тогда, когда весь мир говорил: Да! (неразборчиво).

Истина и красота. Прекрасное и завершенность. Истинное как система.

Онтологическое чувство истинного отношения бытия к бытию и человека к человеку (неразборчиво — любовь).

Истинное знание и любовь. Любовь как признание существования и «участие». Познание через любовь.

Наука и жизнь.

Знание, которое определяет жизнь,— то, что делает человек не посредством высших правил (этический формализм, как одна из форм антиномии, конфликта знания и жизни), а определяет то, что он есть.

Не «я знаю истину», а «я есть истина». Такое знание есть мудрость (абстрактность). Наука не есть такое знание — мудрость.

Знание (идея знания) не просто «отрицает», дублирует наличное содержание мира, а изменяет, преобразует его не только в практическом смысле, как у Маркса, но даже самим фактом своего существования, который вводит в мир новый элемент и который может быть настолько значимым, что он может преобразовать одним фактом своей наличности.

Сопоставить это отношение знания и познания к бытию с отношением человека к человеку. Отношение к злу как борьба со злом (неразборчиво).

Познание как закрепление того, что есть и познание как изменение того, что есть.

Техническая усложненность науки и ее недемократичность, недоступность как дефект (его неизбежность).

Вера Толстого (и Г. С. Сковорода, см. Толстой о ложности науки) в то, что все, что нужно знать ясно, прочно и доступно и получено только бесплатно. Подлинное положение вещей сложно и трагично (антиномично).

Полузнание как наихудшее невежество (некоторый осколок знания, совершенно извращенного, изъятый из контекста, соединенный с отрицанием принципа знания).

О чистой науке как познании абсолютно довлеющей истины, которая имеет свою, в ней самой лежащую ценность: Она только знание — ученость. (Дробность — нецелостность научного знания. Ограниченность ученого специалиста.)

Не знание для знания, а знание для жизни, наука — совокупность рецептов для «практики» (но не для практики утилитарной).

Обратно: знание, которое «открывает» истины жизни.

(Толстой: знание людей, живущих неправедной, суетной, развратной жизнью, не может быть истинным) (неразборчиво).

Поэтому ученый — не мудрец. Большое количество специальных знаний может дать очень ничтожное духовное содержание [знание как tεxkη] Festigkeit] (сноровка, навык, ловкость. — Ред.) как совокупность рецептов или правил.

Заметки по методологии истории и общественных наук

То обстоятельство, что за вопросом «об отношении мышления и бытия» С. Л. Рубинштейн видит прежде всего теоретико-познавательную проблему, надо полагать, далеко не случайно для Рубинштейна. Его волнуют прежде всего вопросы познания.

Есть некоторые основания предполагать, что умом молодого Рубинштейна владеет идея развязать конфликтные узлы старого рационализма и эмпиризма, создать новую философскую систему, свободную от противоречий старой метафизики и способную стать для науки начала XX в. столь же авторитетной, какой была классическая философия для естествознания XVII-XVIII вв. К сожалению, в силу исторических причин реализовать этот замысел С. Л. Рубинштейну не удалось, и сегодня мы вынуждены буквально по кирпичику собирать то, что не стало фундаментальной конструкцией.

Свидетельством планов С. Л. Рубинштейна является запись, сделанная в одной из его «философских тетрадок», которую сам Рубинштейн озаглавил как «Методология истории и общественных наук», датируется 1915–1916 гг. В это время Рубинштейн много занимается проблемами политэкономии и методологии истории. Запись сделана в контексте полемики с неокантианцами и имманентной философией как разновидностью эмпиризма. Идея, выраженная здесь, является сквозной, т. е. от постановки проблемы об отношении «мышления» к «бытию» в той форме, как она была сформулирована Рубинштейном тогда, он не отказался и в более позднее время, т. е. в 20-е годы.

Сама постановка проблемы продолжает традиции Канта в европейской классике: познание критично, конструктивно, оно перерабатывает живую реальность бытия. По Канту, для того чтобы познать предмет, рассудок должен его сконструировать, переработать из опытного данного в предмет чистого знания, не выходя за пределы этой данности. Но конструктивность у Канта приводит к печальному результату: существование предмета как такового оказывается зависимым от познавательного отношения к нему.

В своей конструктивной познавательной деятельности субъект полагает существование чего-либо как предмета, утверждает нечто существующее постольку, поскольку это существующее им познается.

В неокантианстве происходит окончательное «уничтожение» бытия. Вещь из полагаемой, конструируемой превращается в предполагаемую, в гипотезу, выносится за скобки конструктивной, познавательной деятельности. И в этом пункте начинается резкая полемика С. Л. Рубинштейна с кантианской традицией.

Одно из «достижений» неокантианства, и в частности ее фрайбургского варианта (Риккерт),— это «открытие» того, что естественнонаучное знание не есть познание действительности.

Метод исторического познания по Риккерту — индивидуализирующий, и в истории как науке используются особые понятия — понятия об индивидуальном. Этот метод противоположен обобщающему методу естествознания, в котором понятия удалены от подлинной действительности.

С. Л. Рубинштейн, безусловно, очень хорошо понимал остроту кризиса историзма в неокантианстве. Нам пока неизвестны работы С. Л. Рубинштейна по методологии истории, хотя не исключено, что такие работы были, но в том, как он ставит проблему в своих дореволюционных «философских тетрадках», уже можно обнаружить ход мысли известный нам по более поздним работам: предмет, его структура определяет возможные логические формы понятия.)

«Бытие» как непосредственный результат познавательной деятельности подвергается в процессе последующего научного познания дальнейшей обработке. «Rudis indigestaque molis» — сырой эмпирический материал превращается в объективную действительность. В этом процессе обработки и заключается научная деятельность. Поэтому основной вопрос методологии науки, характер логической структуры ее есть вопрос об отношении — в самой общей, абстрактной форме — «мышления» к «бытию», «опыта» к познавательной функции, «Rudis indigestaque molis» к научной обработке. В самом деле, каково отношение «мышления к бытию»?

Права ли имманентная философия, согласно которой общие «формы» только в абстракции, мысленно могут быть выделены в эмпирическом материале, так как они (эти формы) имманентны ему. Или же истина на стороне тех, которые как можно яснее проводят различие, даже больше — возможно, (неразборчиво) противопоставляют эти два элемента познания и даже говорят о глубокой, непроходимой пропасти между ними, о непреодолимой иррациональности действительности? Но тут встает кардинальный вопрос гносеологии. Что такое действительность? Что такое бытие, реальность? Каковы конструктивные признаки их? Какова теоретико-познавательная природа и логическая структура этой «чистой» эмпирии?

В более конкретной форме вопрос об отношении «мышления» к «бытию», познавательных «форм» к эмпирии превращается в более частный, но основной специально для методологии наук вопрос. Характер логической обработки, которой подвергается эмпирический материал в процессе научного познания, т. е. еще конкретнее: о природе и логической структуре понятий и об отношении понятий к действительному (и воспринятому).

Некоторые (например, Риккерт) говорят о бесконечном экстенсивном и интенсивном многообразии действительности, об иррациональности ее, и задачу понятия видят они в том, чтобы преодолеть это многообразие, победить эту иррациональность. При этом задача эта выполняется настолько успешно, что, в конце концов, оказывается, будто в понятиях по мере их совершенствования все меньше и меньше действительности, идеальные понятия чуть ли не совершенно освобождаются от нее. Но утерянная действительность должна быть снова найдена, ищут ее в истории, которая должна быть наукой о действительности (Wirklichkei — Wissenschaft).