Принцип творческой самодеятельности

Публикуемая статья Сергея Леонидовича представляет собой фрагмент его большой до сих пор не опубликованной рукописи по проблемам онтологии, гносеологии и психологии, относящейся к концу 1910-х — началу 20-х гг. Эта работа — один из первых и переходных этапов на пути к его известной статье «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса» (1934), содержащей развернутую формулировку принципа единства сознания и деятельности. Данный принцип гласит: человек и его психика формируются и проявляются в деятельности, изначально практической; поэтому психика и изучается через ее проявления в такой деятельности.

«Скажи мне, Сократ, изучима ли добродетель?» — этим вопросом начинается Платоновский «Менон», и такова же тема «Протагора». Отрицательный ответ, который дает на этот вопрос Платоновский Сократ, приобретает особенную парадоксальность благодаря тому, что этот тезис соединяется с другим, согласно которому добродетель есть знание, и даже опирается на него: добродетель есть знание, и добродетель не изучима. Само знание тоже не изучимо — если только под учением понимать передачу и механическую рецепцию в готовом виде преподносимой «мудрости». Парадоксальность первоначального тезиса обнаруживает, таким образом, необходимость иного определения самого понятия учения и реформы того отношения, которое им выражается. Говоря Платоновскими формулами: знание не сообщается как бы переливанием из одного сосуда в другой (Symposium 175 Д), учиться — значит самому у себя находить (Theaetetus, 150 Д), овладевать своим собственным познанием (Phaedo, 75 Е). Новейшее движение в педагогике привело к возрождению этого положения сократо-платоновской педагогики. Учение мыслится как совместное исследование: вместо догматического сообщения и механической рецепции готовых результатов — совместное прохождение того пути открытия и исследования, который к ним приводит. Система, в основу которой было положено пассивное восприятие готовых результатов, копирование данных образцов — одна лишь бездеятельная и бесплодная рецептивность, должна быть заменена системой, основа и цель которой — развитие творческой самодеятельности. На основе творческой самодеятельности субъекта стремится современная педагогика построить процесс и всю систему образования. Правомерность этой попытки и, значит, судьба на принципе творческой самодеятельности построенной педагогики зависит, однако, от решения одной радикальной философской проблемы. Ее уяснению в данной связи посвящена настоящая статья.

Как ни значительно вообще расхождение различных направлений и систем по основным вопросам философии, в вопросе об отношении между познанием и его предметом, определяющим истинное знание, ясно и определенно выступает одно господствующее воззрение. Уже первое разграничение рефлексии между субъективным представлением, видимостью, иллюзией и тем, что признается объективным предметом, вещью, бытием, применяет и ясно обнаруживает тот критерий, который затем проходит определяющим принципом через теоретико-познавательные концепции различных философских систем. Наивное сознание признает объективным миром, бытием окружающий нас мир вещей, потому что, данный в чувственном восприятии, он представляется нам, когда, живя и действуя, мы сталкиваемся с ним, готовым без нас и независимо от нас: он дан нам, а не создан нами; мы его как опыт испытываем, он нами воспринимается, т. е. как будто пассивно приемлется, а не конструируется1,— словом, он независим от нас. Объективность бытия полагается в независимости его от знания. Все дальнейшее развитие реалистических систем заключалось в том, что все дальше отодвигалась проводимая согласно этому критерию демаркационная черта: все большая сфера содержаний обнаруживала свою зависимость от субъекта сознания, и соответственно этому все дальше отодвигалась сфера объективного бытия. Сначала разрез проводится в сфере чувственных качеств: когда обнаруживается субъективная обусловленность некоторых из них, они как «вторичные» качества отделяются от «первичных», которые одни относятся к объективному бытию (Локк). Когда затем обнаруживается, что и первичные качества так же мало независимы от субъекта (Беркли), бытие, объективность которого определяется его независимостью, отступает еще дальше. Так последовательно создаются понятия материи, субстанции, трансцендентного абсолюта. Таким образом, содержание, относимое к бытию, меняется, но критерий, принцип, определяющий его, остается неизменным. Но если бытие в своем отношении к знанию определяется своей независимостью от него, то знание должно в своем отношении к бытию, предмету знания, определяться своей рецептивностью. Позитивизм формулирует этот тезис с особенной четкостью. Бытие он принципиально отождествляет с данностью, а знание — с рецепцией этой данности. Основной принцип эмпиризма, согласно которому истинное знание — только в опыте, в восприятии того, что дано в чувственном созерцании, есть лишь частный случай более общего принципа. Если эмпиризм ограничивает бытие чувственным опытом, то делает это лишь потому и лишь поскольку он предполагает, что только чувственность — чистая рецептивность, только ей предстоящее содержание — непосредственная данность. Но в основе его лежащий принцип, во имя которого эмпиризм проводит это ограничение, сам по себе шире; он остается неизменным, определяется ли познание как созерцание чувственное, интеллектуальное или мистическое, поскольку созерцание вообще означает: непосредственная данность бытия. Объективность знания полагается в независимости его предмета от познания. Общая задача познания, которое всегда хочет познать то, что есть, так, как оно есть, сводится здесь к принципу: принимать то, что дано, так, как оно дано. Принимать бытие в его данности, брать предмет знания в том его содержании, которое дано, т. е. не вносить ничего от себя,— кажется, что это означает принимать в неприкосновенности его самого, признавать его в его подлинном и непосредственном бытии. И поэтому представляется само собой разумеющимся, что познавать бытие так, как оно есть, это именно значит признавать то, что дано, так, как оно дано. В таком случае истинное знание по самому определению своему — чистая рецептивность.

Однако если объективистические системы определяют объективное бытие независимостью от сознания, то из того же определения исходят и его предполагают системы субъективного идеализма и именно на нем основывают они свою субъективистическую критику бытия, которая, разрушая его, превращает бытие в содержание сознания, мир — в мое представление.

Общая схема такого построения вы ступает особенно рельефно в трансцендентальном идеализме Канта. Основной тезис трансцендентального идеализма утверждает, что все бытие, доступное знанию, есть лишь «явления», т. е. только представления, которые вне нашей мысли «не имеют никакого в себе обоснованного существования»2. Это положение, которое превращает бытие, предмет знания в производную функцию обосновывающей его мысли,— есть вывод, к которому приходит кантовский анализ. Спрашивается: над каким объектом был он произведен? Из какого понятия бытия исходит тот анализ, который в результате приводит к трансцендентальному идеализму? Кант ограничивает бытие пределами чувственного опыта. «Чувственностью предметы даются»3 — говорит Кант,— и только таким образом,— замечает он,— могут они нам быть даны. Если способность давать предметы и иметь своим содержанием сам предмет есть исключительное свойство чувственности, то эта прерогатива ее должна покоиться в самой природе чувственности и в отличительных ее особенностях находить себе обоснование. Чувственность определяется Кантом как рецептивность4, т. е. как способность пассивного восприятия5. Предмет дан только в чувствен ном восприятии. Исключительная особенность чувственности — ее рецептивность. Следовательно, предмет имеется только там, где есть рецептивность со стороны познания и, значит, со стороны его содержания независимость его от знания. Соответственно этому бытие отождествляется с данностью. Вопрос о существовании вещи связан исключительно с вопросом о том, «дана ли нам такая вещь»6. Итак, бытие, из которого исходит анализ Канта,— это данность чувственного опыта, содержание которого «дано до синтеза рассудка и независимо от него»7, и понятие объективности, которое определяет для него предмет знания,— это негативная идея независимости от познания. Приступая к критическому анализу бытия, Кант должен вскрыть и определить его содержание. При этом оказывается, что содержание чувственного опыта определяется как многообразие чувственных данных. Но это многообразие данного в своей конфигурации обнаруживает наличие различных отношений и связей между его содержанием, которые связывают их в комплексы и объединяют в единство объекта. Однако эти связи между содержаниями данного сами не суть данные содержания. «Связь,— говорит Кант,— единственное из представлений, которое не может быть дано объектом8 и не может быть воспринято в нем». Всякая объединяющая связь необходимо заключает в себе элемент конструктивности и потому не может быть отнесена к данности. Таким образом, все данное в опыте представляет из себя комплекс содержаний, отношения которых и связь между которыми сами не суть содержания того же комплекса. Дано многообразие чувственного созерцания, а связи между этими данными содержаниями лежат вне данного. Данное не может поэтому в своем собственном содержании замкнуться в за вершенное в себе и потому самостоятельное целое. Оно предполагает больше, чем оно в себе заключает, и само, таким образом, выводит за пределы своего содержания, ставит себя в зависимость от чего-то, что вне его, и обнаруживает этим свою несамостоятельность. Поэтому оно по справедливости должно быть признано явлением, которое не имеет «никакого в себе обоснованного существования» keine in sich gegrundete Existenz9. Оно признается лишенным в себе обоснованного существования, потому что оно несамостоятельно и оно оказывается несамостоятельным в своем содержании именно потому, что оно предполагалось независимым, т. е. не включающим конструктивного содержания знания. Субъективизм, к которому приходит критицизм, есть, таким образом, результат того негативного понятия объективности, которым оперирует догматический объективизм и которое, как оказывается, предполагает субъективистический критицизм, полагая объективность в независимости данного. Независимость в смысле данности есть для объекта чисто внешнее, отрицательное отношение к чему-то другому — к по знающему, не определяющее положительного отношения его содержаний между собой; поэтому данное, не созданное, воспринятое, не конструированное, в этом смысле независимое от познания, оно может быть несамостоятельно в своем содержании, в том, что оно есть. Независимость, в которой ищут критерий объективности, есть лишь негативное выражение самостоятельности. Самостоятельна же такая совокупность содержаний, все от ношения между элементами которой сами суть элементы той же совокупности, так что она замыкается в законченное целое, каждый элемент которого совершенно определен в пределах того же целого. Тогда это целое не имеет предпосылок вне себя; все ее предпосылки включены в самое систему, и эта система имеет «в себе обоснованное существование». Объективность нужно поэтому искать не в независимости от чего-то другого, не в этом отрицательном и чисто внешнем для содержания объективном отношении, а в завершенности его собственного содержания, и определяться объективность какого-либо комплекса содержаний должна взаимоотношениями элементов того же комплекса. Объективно не то, что дано, а то, что завершено.

Эта абстрактная идея системы, каждый элемент которой вполне определен в пределах той же системы, может быть пояснена сравнением с совершенством формы художественного произведения. Когда, знакомясь с каким-либо художественным произведением, читая, например, роман, мы находим в нем характеристики действующих лиц, которые автор дает от себя, мы всегда испытываем это как несовершенство художественной формы. Мы хотели бы, чтобы характер каждого действующего лица выявлялся из его взаимоотношений с другими действующими лицами того же произведения, и он бы, значит, определялся своими отношениями внутри того же художественного целого. Тогда действующие лица живут своею собственной жизнью, тогда,— а не в том случае, когда они — копия чего-либо данного, воспроизведенного так, как оно было воспринято,— являют они как бы самостоятельную реальность. Художественное произведение тогда смыкается в законченное целое; в завершенности его содержания создается самостоятельный «мир» художественного произведения. Чем совершеннее художественное произведение, тем более завершенное целое, тем более самостоятельный «мир» оно из себя представляет. Значит, чем значительнее творческая деятельность художника, его создавшего, тем более самостоятельным целым является его творение. 〈…〉 Объективность какой-либо совокупности содержаний зависит не от того, входит ли в состав его что-либо от меня исходящее и мной вносимое или нет, значит, не от того, дано ли оно или создано, воспринято или конструировано, а от того, замыкается ли оно в завершенное самостоятельное целое. Тем самым преодолевается конфликт между объективностью и творческой самодеятельностью. Между ними не только нет антагонизма, объективность не только не исключает, она необходимо включает в себя элемент творческой самодеятельности. Недаром, когда искали объективное бытие, основываясь на критерии независимости, нигде не могли его найти. Как ни пытался реализм и вообще объективизм определить бытие, как ни отодвигал его во все более отдаленную сферу, идеализм повсюду настигал его и торжествовал над ним победу, доказывая, что его бытие поистине — только содержание сознания, его мир — только мое представление.

Реализм, вообще объективизм, построенный на этой основе, всегда оказывался догматизмом, а критицизм приводил к субъективному идеализму. Оба они оперировали тем же понятием бытия, и на основе его создавался неразрешимый конфликт между ними. Нет и не может быть восприятия как формы познания, которое было бы чистой рецептивностью и которому дано было бы объективное бытие, некоторое самостоятельное целое. Рецептивность, которая лишь приемлет данное,— некоторый конгломерат, выделенный случайным сечением через сферу бытия,— всегда должна считаться с возможностью того, что она имеет перед собой не самостоятельное целое, не объективное, взаимоотношениями своего содержания определенное бытие, потому что рецептивность со стороны субъекта, коррелятивная независимости со стороны объекта, означает, что предмет является для знания внешней данностью. Но он становится внешним для знания, поскольку элементы его содержания внешни друг для друга и друг в друга не включаются. А это означает, что отношения, содержание данного объекта определяющие, лежат вне этого объекта.

Рецептивность поэтому имеет перед собой только «явления», которые не имеют никакого в себе обоснованного существования; ее мир — только мое представление. В самостоятельном целом каждый элемент должен определяться своими взаимоотношениями внутри того же целого. Такое целое по своему определению конструктивно. 〈…〉

Таким образом, преодолевается конфликт между объективностью и конструктивностью знания. Объективное знание не должно быть восприятием или созерцанием непосредственной данности. И так как объективность не заключается в рецепции данного, то признание конструктивности знания не приводит, как это было у Канта, критицизм к субъективизму, к «трансцендентальному идеализму», и все же в философской концепции знания получает признание тот элемент его, который является выразителем научности науки, воплощая ее критический дух,— исследование, которое никогда не есть приятие данного, а, наоборот, преодоление данного, установленного до исследования во имя новых результатов исследования. Объективизм не осужден быть догматизмом, критицизм — субъективизмом. 〈…〉 Объективизм, который по знает то, что есть, так, как оно есть,— не пассивизм, который приемлет то, что дано, так, как оно дано.

Творческая самодеятельность получает, таким образом, свое место в мире. И не исключена уже возможность строить педагогику на ее основе. Однако признание педагогического значения творческой самодеятельности заключает в себе еще предпосылки, требующие радикального преобразования общераспространенного представления о взаимоотношении субъекта и его деяний. Согласно этому представлению, которое Кант закрепил, дав ему метафизическое выражение в своем учении об интеллигибельном характере, субъект мыслится как виновник или источник своих деяний, в которых он обнаруживается и проявляется. Направляясь на объект, который они определяют и создают, деяния исходят от субъекта. Но если субъект лишь проявляется в своих деяниях, а не ими также сам создается, то этим предполагается, что субъект есть нечто готовое, данное до и вне своих деяний и, значит, независимо от них. Таким образом, субъект как виновник своих деяний определяет свои деяния, сам не определяясь ими. Так как он в них только проявляется, а не ими созидается, деяния не входят определяющим фактором в его построение, они не включаются в него. Личность во всем многообразии своих проявлений не может поэтому сомкнуться в одно внутренне связное целое. Она разлагается на две гетерогенные составные части. Субъект — то, что в личности есть она «сама», остается за деяниями как его проявлениями: он им трансцендентен. Ее единство распадается. Деяние, не входя в построение самого субъекта, теряет внутреннюю связь с ним. Утрачивая связь с субъектом, деяния тем самым теряют связь и между собой. Личность в итоге представляет из себя действительно только «пучок» или «связку» (Bündel) представлений. Трансцендентальная концепция Канта своими следствиями возвращает к эмпирической концепции Юма. Гибельная в своих последствиях, разрушающих единство личности, эта концепция логически несостоятельна в своих основах. Единство не просто исключается; напротив, оно предполагается, но не осуществляется. Деяния мыслятся отнесенными к определенному субъекту: они его деяния. Но, не входя своим содержанием в построение, в состав его, они не определяют этого субъекта. Эта отнесенность их к нему не проведена в него самого, т. е. в его содержание. Она предполагается и утверждается, но это утверждение не оправдывается, поскольку это отношение по самому характеру своему не может быть установлено объективно, т. е. взаимоотношениями деяний и субъекта, взятых в их собственном содержании. В этом заключается логическая несостоятельность трансцендентности — интеллигибельности характера — как и всякой вообще трансцендентности, а не в том, что она — не чувственная эмпирическая данность. И в этом же заключается несостоятельность популярной концепции о данном в чувственном созерцании, готовом до и вне деяний субъекте, в своих деяниях только проявляющемся, структуру которой кантовское учение об интеллигибельном характере воспроизводит, давая ей лишь метафизическую транскрипцию.

Таким образом, видеть в деяниях только проявления субъекта, отрицать обратное воздействие их на него — значит разрушать единство личности. Бывают, конечно, деяния, которые не определяют характера личности и не включаются в то целое, в котором заключается личность. Но должны быть и такие, которые ее построят; иначе не было бы и ее самой. Итак, субъект в своих деяниях, в актах своей творческой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется; он в них созидается и определяется. Поэтому тем, что он делает, можно определять то, что он есть; направлением его деятельности можно определять и формировать его самого. На этом только зиждется возможность педагогики, по крайней мере, педагогики в большом стиле. Большие исторические религии понимали и умели ценить эту определяющую силу действий. И культ был не чем иным, как попыткой посредством организации определенных действий породить соответствующее умонастроение. Но концепция абсолютного, на которой основывались исторические религии до сих пор, плохо мирилась с реальным участием человека в творческой деятельности абсолюта. Поэтому действия, которые должны были служить проводниками божественного воздействия на человека, могли быть лишь символическими актами: как деяния они были чисто фиктивны. Организацией не символизирующих и уподобляющих, а реальных, творческих деяний определять образ человека — вот путь и такова задача педагогики. Деятельность, определяющая объект, над которым она производится, определяет тем самым и субъект, который ее производит; работая над ним, он определяет не только его, но и себя. Индивидуальность большого художника не только проявляется, она и созидается в процессе творчества. Такова вообще отличительная особенность всего органического: функционируя, организм сам формируется. Создавая свое произведение, художник тем самым создает и собственную свою эстетическую индивидуальность. В творчестве созидается и сам творец. Лишь в созидании 〈…〉 этического, социального целого созидается нравственная личность. Лишь в организации мира мыслей формируется мыслитель; в духовном творчестве вы растает духовная личность. Есть только один путь — если есть путь — для создания большой личности: большая работа над большим творением. Личность тем значительнее, чем больше ее сфера действия, тот мир, в котором она живет, и чем завершеннее этот последний, тем более завершенной является она сама. Одним и тем же актом творческой самодеятельности создавая и его и себя, личность создается и определяется, лишь включаясь в ее объемлющее целое. Завершенная индивидуальность не значит изолированная единичность.


Примечания

  1. О конструировании в этом смысле подробнее см. Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957. С. 45 и 94. – Прим. ред.;
  2. Kant I. Kritik der reinen Vernunft. 2-te Auflage. S. 518—519;
  3. Ibidem, s. 33;
    4.«Die bestandige Form dieser Receptivitat, welche wir Sinnlichkeit nennen». Ib. S. 43;
  4. «Die Fahigkeit (Receptivitat) Vorstellungen durch die Art wie wir von Gegendstanden afficirt zu bekommen, heisst Sinnlichkeit». Ib. S. 33;
  5. Ib. S. 273;
  6. Ib. C. 145;
  7. Ib. S. 130;
  8. Ib. S. 519.