Наука и действительность (основы точного знания). Программа по логике

«Наука и действительность (основы точного знания)» Машинописный текст. Фонд С. Л. Рубинштейна 642, ед. хр. 2.5. «Программа по логике» Фонд С. Л. Рубинштейна 642, ед. хр. 29, I Машинописный текст. Датируется 1922 г.

Наука и действительность (основы точного знания)

В проспекте книги «Наука и действительность», датируемой 1922 г., развиваются проблемы, обозначенные в статье «Принцип творческой самодеятельности»1.

Этот текст является своеобразным результатом переосмысления теоретического наследия-Канта, его значения для философии естествознания, развития того живого, ценного, непреходящего, что в этом наследии имелось.

По Канту, связи и отношения в познаваемом объекте не есть принадлежность самого объекта, они вносятся в объект познания субъектом и принадлежат к априорным формам его познавательных способностей, чувствительности и рассудка.

Это связано у Канта с пониманием реальности, действительности, существования. Для него действительно, реально только то, что ощущаемо и воспринимаемо. Подобное понимание уходило корнями в ньютоновско-галилеевское естествознание и было философским обобщением его результатов.

При этом сам предмет, объект познания понимался грубо материально как данность чувственного созерцания, Опыт (вследствие чего объективные связи и отношения познаваемого объекта оказывались априорными формами познающего субъекта).

Новое естествознание, и прежде всего работы выдающихся математиков: Лобачевского, Римана, а позже Гильберта, Пуанкаре и других, подготовивших создание теории относительности Альберта Эйнштейна, настоятельно требовали от философии иного понимания объекта и субъекта, отличного от того, что было сформировано в XVII-XVIII вв. На это новое понимание претендовали два философских направления: неокантианство и махизм. Но ни то, ни другое направление не смогли стать подлинной логикой и методологией для нового естествознания.

На первый взгляд, С. Л. Рубинштейн повторяет установку ньютоновскогалилеевского естествознания, когда пишет: «Наука стремится элиминировать из данного все элементы, обусловленные субъектом». Но следующим шагом Рубинштейн утверждает нечто прямо противоположное: наука определяется как система в которой каждый элемент определен своими отношениями к другим элементам системы.

Включение субъекта, индивидуума в некоторое его объемлющее целое, в систему связей и отношений с другими элементами — это и есть подлинный конструктивный элемент познания. Выявление связей и отношений — это акты творческой самодеятельности субъекта, они исходят от него, но это не означает замыкания на субъекте познания, как это происходит в кантианстве. Таким образом, в пределах этой системы знания элементы зависимы друг от друга и независимы от эмпирического субъекта. Конструктивный метод Канта, таким образом, изменяется до неузнаваемости.

С проблемой конструктивности как выявления связей и отношений в познаваемой действительности тесно связан вопрос об определении понятий. Понятия в теоретических, конструктивных науках должны определиться как отношения вещей.

Эту проблему С. Л. Рубинштейн рассматривал не только и проспекте книги «Наука и действительность», но и очевидно в курсе логики, который он преподавал в 1922 г.)

Современное естествознание переживает глубокую революцию. Новейшие исследования (зачеркнуто: особенно работы Эйнштейна) не ограничиваются сферой специальных вопросов, затрагивают и глубоко преобразуют самые основы нашего знания. Для понимания их читателю — и не только специалисту, но и в главной и даже в большей степени тому широкому читателю (зачеркнуто: которого главным образом имеет в виду Госиздат) — необходимо (зачеркнуто: как признал Одесский Редиздат) дать работу (зачеркнуто: по теории познания), посвященную уяснению структуры точного знания (математики и естествознания) и отношения его к действительности. Такова именно задача моей работы.

Первая глава «Что такое знание?» ставит себе целью определить, что такое наука, и выяснить, в чем выражается и чем определяется объективизм научного познания в отличие от субъективизма нашего сознания. Здесь прежде всего показывается, как в процессе исследования, исходя из данного, строится наука и создается понятие, т. е. логическое содержание знания, отличное от представления — наглядного содержания сознания. Наука стремится элиминировать из данного все элементы, обусловленные субъектом. Для этого она должна так трансформировать содержание данного, чтобы оно обусловливалось исключительно своими отношениями друг к другу. (Наука для этого устанавливает функциональные зависимости между понятиями, причинные зависимости между явлениями.)

Наука определяется как система, в которой каждый элемент определен своими отношениями к другим элементам системы. (В качестве примера приводится и более детально анализируется структура современной геометрии, все положения которой применяются к любому линейному трехмерному многообразию, т. е. к любой совокупности предметов или образов, отношения между которыми соответственно таковы же, как и отношения между точками, прямыми и плоскостями).

Второй вариант конспекта первой главы

Здесь прежде всего показывается, как в процессе исследования, исходя из данного, строится исследование, — посредством включения данного элемента в некоторое его объемлющее целое — в систему и определением данного элемента его отношениями к другим элементам этой системы. (Сравнительный анализ определения точки, прямой и т. д. у Эвклида и у Гильберта.) Таким путем — через установление между элементами отношений, которые определяют самые элементы, — строится логическое содержание знания, отличное и независимое от наглядного содержания знания (пример: геометрия Пуанкаре, вообще современная геометрия, все положения которой применяются к любому трехмерному линейному многообразию, т. е. к любой совокупности предметов или образов, отношения между которыми соответственно таковы же, как отношения между точками, прямыми и плоскостями).

При этом дается критика — опирающегося на так называемое формальное построение геометрии — формализма, номинализма и конвенционализма в теории познания современной математики.

В результате: наука определяется как система, каждый элемент (понятие) которой определен своими отношениями к другим элементам той же системы.

Только включением данного элемента в такую систему и определением его функции в ней создается понятие; понятие существует лишь в системе понятий. Стоит извлечь его из системы и понятие перестает быть понятием, превращаясь из понятия — логического содержания — в представление, т. е. субъективное содержание сознания.

Наука по существу своему конструктивна. Позитивизм, отождествляющий бытие с данностью, устраняющий все конструктивные элементы знания и сводящий познание к чистому описанию, несовместим с исследованием, которое никогда не есть приятие данного, а наоборот, преодоление данного, установленного до исследования, во имя новых результатов исследования. Наука, настоящая подлинная наука — прежде всего исследование. Исследование же есть беспрерывное дифференцирование и разграничение между данным и объективным, которые позитивизм стремится отождествить.

Объективизм, познающий то, что есть, так, как оно есть, — не позитивизм, не пассивизм, который приемлет то, что дано, так, как оно дано. Мир физики, мир естествознания есть не данный нам, а конструируемый мир. Это означает не конструирование содержания или мира субъектом как неким демиургом, а конструктивность самого содержания знания, которое выражается в том, что каждый элемент его определяется своими отношениями к другим элементам в пределах его объемлющего целого. Зависимость его элементов друг от друга делает его независимым от субъекта, от нас. Здесь преодолеваются позитивистическая позиция знания как чистого описания (Авенариус, Мах) и субъективизм критического идеализма.

Продолжение основного первого варианта

В противоположность позитивизму Маха, Авенариуса, устраняющего конструктивные элементы науки и сводящего познание к чистому описанию, выявляется необходимость для науки конструктивных элементов. (Мир физики, мир естествознания — не данный, а конструируемый мир.) Вместе с тем в противоположность субъективизму критического идеализма здесь проводится строго объективистическая концепция знания. (Признается не конструирование предмета или мира субъектом как неким демиургом, а конструктивность самого содержания знания, которая выражается в том, что элементы его определяются своими отношениями друг к другу. Зависимость их друг от друга делает их независимыми от субъекта, от нас.)

Вопрос об объективности знания превращается в моем исследовании из вопроса той или иной «точки зрения» на знание в вопрос структуры и содержания самого знания. Законы Ньютона, как известно, не принадлежат к числу положений, независимых от движения наблюдателя. Для того чтобы сделать законы механики инвариантными, независимыми от стороннего наблюдателя, нужно изменить не точку зрения на эти законы или их интерпретацию (как делал Мах), а самые законы (как делал Эйнштейн). Точно так же и здесь для того, чтобы перейти от субъективного содержания сознания к объективному содержанию знания, независимому от стороннего наблюдателя, нужно изменить не «точку зрения» на данное содержание («отвлечься» от субъекта и т. п.), а определенным образом преобразовать, трансформировать его самого.

Спрашивается: каким же образом?

Какова должна быть структура содержания знания для того, чтобы оно было объективной задачей исследования — раскрыть содержание и определить условия, необходимые и достаточные для осуществления постулата объективности? Эти условия в результате моего исследования формулируются в ряде положений, каждое из которых является не чем иным, как обобщением основных моментов, определяющих структуру современной физики и (зачеркнуто: тенденций, связанных с теорией математики) математики.

(Зачеркнуто: Это исследование структуры объективного знания превращается таким образом в анализ структуры новой физики и тенденций новой математики. Оно приобретает особенное значение и принципиальный интерес благодаря тому, что согласно его результатам в теории относительности, в которой выделенный мною круг идей нашел себе более яркое и законченное выражение, дано не только новое, отличное от ньютоновского по своему содержанию построение механики, но и намечаются новые моменты в логической структуре знания, которые включаются мной в определение объективного знания. В результате объективность знания перестает быть содержательной, все без различия легитимирующей формой, как в позитивизме, где объективно все то, что дано — независимо от того, что дано, от его содержания. Она становится реальным принципом науки, и, приобретая четкую содержательность, включает в себя идеи, определяющие развитие современной науки; с другой стороны, эти последние получают обобщенное выражение и принципиальное обоснование. Основной вопрос теории познания самым тесным образом связывается с центральными и очередными вопросами современной науки.)

Глава вторая ставит целью (зачеркнуто: преодолевая логический формализм) определить логические формы научного знания в функциональной зависимости от самого содержания науки. Аристотелевская логика, в сущности, вначале не была формальной логикой. У Аристотеля она была еще связана с реальными проблемами науки. Лишь впоследствии, утеряв эту связь, она стала формальной и потому схоластической. Основная задача логического исследования заключается в том, чтобы, во-первых, установить снова связь между логикой и реальными проблемами науки, а во- вторых, определить, какие именно логические формы соответствуют структуре современной науки.

В отношении первой из этих проблем эта глава моей работы делает первую, кажется (зачеркнуто), попытку дать действительный анализ так называемых логических законов. Формальная логика обыкновенно формулировала свои законы в такой форме (А есть А; из двух положений А есть В и А не есть В одно, и только одно истинно, и т. д.), будто они применимы ко всем А, В и т. д. Но сказать, что данное положение применимо ко всякому содержанию, значит тем самым сказать, что оно не связано ни с каким содержанием, т. е. не связано ни с какой системой и ни в какую систему не включено.

Однако всякое положение имеет определенное содержание лишь в определенной системе — точно так же и то положение, в котором формулируется, например, закон тождества, противоречия, исключенного третьего или достаточного основания. Поэтому бессмысленно утверждать, что эти или какие бы то ни было положения применимы ко всему или истинны во всем, и бессмысленно спорить о том, истинны они или нет, не установив предварительно, при каких условиях, т. е. в какой системе.

Таким образом, вопрос о логических законах, в которых резюмируется современная логика, превращается в вопрос о том, выражением логической структуры какой научной системы они являются. Благодаря этому это логическое исследование связывается у меня с наиболее актуальными проблемами современной науки.

В отношении второй проблемы я выдвигаю то положение, что аристотелевская логика внутренне солидарна с Евклидовой геометрией и ньютоновской механикой. Это логика твердого тела. Ее основные принципы и операции предполагают понятия как друг для друга непроницаемые, друг в друга не включающиеся твердые тела, которые могут передвигаться из одного контекста в другой без внутренней трансформации своего содержания.

Между тем в эйнштейновской физике, которая внутренне солидарна с неевклидовой геометрией, во взаимоотношении пространства и времени, а также пространственной геометрической структуры и гравитационного поля (геометрическая структура, применяясь к другому гравитационному полю, сама изменяется) намечается преодоление метафизической концепции понятия как некоторой формы, которая, определяя некоторое многообразие, сама не определяется им и, передвигаясь из контекста в контекст, сама не трансформируется в собственном содержании. Обобщая и проводя здесь эту тенденцию, развивая теорию понятия, согласно которому понятие определено только в определенном контексте, и переходя из контекста в контекст, оно трансформируется, — этой текучестью понятий я осуществляю то, к чему в своей критике метафизического мышления стремится диалектика.

Третья глава посвящена специально теоретико-познавательной проблеме в более узком смысле: вопросу о применимости знания к предмету научных положений, к реальному миру, к действительному реальному миру. В первую очередь выдвигается вопрос о применимости геометрии — евклидовой или неевклидовой — к физическому миру. История вопроса — три точки зрения: I) попытка экспериментальной проверки (Гаусс), 2) решение Пуанкаре (канвенционализм), 3) трактовка этой проблемы в теории относительности (Эйнштейн). На этом конкретном примере формулируется новая постановка теоретико-познавательной проблемы — единственная постановка, при которой она переносится из сферы борьбы различных метафизических точек зрения в область, доступную точному анализу и научной трактовке.

Далее — в другом варианте

Субъективизм кантовской теории познания был в значительной степени обусловлен дуализмом формы и материи, являющимся адекватным выражением структуры ньютоновой физики, в которой пространственные, геометрические отношения (расстояние двух материальных точек) определяли физические элементы (притяжение, массу), сами не определяясь ими. А фактор, определяющий элементы некоторого многообразия и сам неопределяемый ими, это и есть точное выражение того, что подразумевается в метафорическом выражении формы. Здесь показывается, что при той постановке теоретико-познавательной проблемы, которая получается на основе дуализма формы и материи и, значит, при такой структуре науки, где как, например, в ньютоновой физике, имеется такой дуализм, — теоретико-познавательная проблема является неразрешимой и по существу фиктивной проблемой. (Для научной ее постановки и, значит, для решения ее необходимо прежде всего преодолеть как в теории познания, так и в структуре самой науки всякие «формы», которые еще имеются в науке и которые нашли себе выражение в кантовском априоризме.)

Я даю здесь анализ той постановки вопроса, который приводит к общей теории относительности, к признанию неприменимости в поле тяготения Евклидовой геометрии. Путем принципиального уяснения и обобщения этой постановки теоретико-познавательной проблемы я прихожу к формулировке научной постановки теоретико-познавательной проблемы вообще и к уяснению условий ее разрешимости.

Продолжение основного варианта

Неразрешимость теоретико-познавательной проблемы в традиционной ее форме обусловливалась тем, что при постановке ее исходили из двух различных сфер, например, геометрии и физики, вообще науки и действительности и предполагали, что каждая из них определена сама по себе в своем содержании безотностительно к содержанию другой.

Далее в другом варианте

В таком случае ясно, что вопрос о применимости содержания одной области к другой, вопрос о значимости первых выносился за пределы их содержаний, являющихся единственным возможным объектом научного исследования, и потому становился недоступным для этого последнего).

Продолжение основного варианта

Поскольку содержание каждой сферы определяется независимо от содержания другой, нельзя путем исследования содержания Ни одной, ни другой, ни обоих этих областей, т. е. никоим образом установить, применимы ли положения одной из них к содержанию другой, — например, геометрии к физическому миру. Да и самое выражение «применимости» лишается всякого смысла, так как реальное его содержание может заключаться только в том, что применяемое положение определяет содержание того, к чему оно применяется. Априористы признают, что опыт (действительность — в другом варианте) определяется понятиями, но при этом эти последние не определяются содержанием первого. В таком случае в отношении к ним возможна только позиция крайнего конвенционализма, не являющегося решением вопроса (заявление Пуанкаре) о невозможности для физики произвести выбор между различными системами геометрии и выбор, произведенный в теории относительности, которому противостоит лишь произвол метафизика-ариориста.

Далее в другом варианте

Вся кантовская дедукция основана на разделении questio facti и questio juris (истина факта, истина разума. — Ред.) сна чала категории даны в содержании, независимом от их отношения к многообразию действительности и не определяемом этим последним, а затем спрашивается о значимости этих категорий, т. е. о некотором отношении их к многообразию действительности. Но раз содержание этих категорий не определено их отношением к действительности, то ясно, что нельзя никоим образом установить применимы ли эти категории к действительности, т. е. имеет ли категории-понятия, определяющие действительность, именно это, а не другое содержание.

Теоретико-познавательная проблема «применимости» положений одной области к другой разрешима только при условии, что применяемое положение определяет содержание того, к чему оно применяется, и само определяется им.

Для разрешения теоретико-познавательной проблемы необходимо, значит, преодолеть как догматический эмпиризм, так и догматический рационализм, т.е. вообще то метафизическое мышление, которое устанавливает абсолютные разграничения и абсолютные элементы, определенные безотносительно друг к другу. Решение теоретико-познавательной проблемы сводится таким образом к тому, чтобы в каждом случае установить, какие дальнейшие определения вносят дополнительные условия той более конкретной, более объемлющей системы, в которую включается данная, более абстрактная система. Таким именно образом определяется в теории относительности выбор между Евклидовой и неевклидовой геометрией в поле тяготения. Так поставленная теоретикопознавательная проблема разрешается непосредственно в работе самой науки.

Отсюда получается новое соотношение между более абстрактными и более конкретными элементами знания. Приоритет абстрактного над конкретным, нашедший себе яркое выражение в кантовской классификации наук, а не только в построении рационалистов, предполагает, что абстрактные элементы определяют более конкретные целые, в состав которых они входят, сами не определяясь ими, т.е. предполагает метафизическую концепцию понятия как формального элемента. Преодоление этой последней, которая проводится в моей работе, приводит к признанию некоторого приоритета конкретного над абстрактным (образец того соотношения между научными дисциплинами, которые мною намечаются и принципиально обосновываются, осуществлен пока в науке в отношении геометрии в механике поля тяготения у Эйнштейна и в отношении геометрии и механики у Вейля). В этом находит себе выражение признание здорового ядра эмпиризма.

Наряду с теоретико-познавательной тенденцией эмпиризма, которая находит себе выражение в позитивизме Маха-Авенариуса, т. е. в отрицании конструктивных элементов знания, сводимого к чистому описанию, — наряду с этой тенденцией (зачеркнуто: против которой моя работа ведет борьбу) эмпиризм стремится также, устанавливая приоритет конкретного над абстрактным, отстоять реализм. И именно эту реалистическую и объективистическую концепцию в строгом соответствии с духом точной науки стремится провести моя работа (зачеркнуто: в противоположность всем разновидностям субъективизма и идеализма).

При этом дается критика той аргументации, которую приводит кантовский критицизм в защиту тезиса «трансцендентального идеализма», и доказывается, что в основе ее лежат негласно предпосылки того самого догматизма, против которого Кант как будто борется. В результате исследование приходит к тому выводу, что научное познание имеет дело не с явлениями, которые «вне моего представления не имеют никакого в себе обоснованного бытия», а именно с объективным реальным бытием, в Научном знании обоснованным бытием, но только это бытие определяется не так, как Кант определяет вещь в себе. Тот же анализ раскрывает другую концепцию бытия, находящуюся в строгом соответствии с подлинным объектом научного познания.

Глава четвертая дает на основах, намеченных в конспекте третьей главы, построенную классификацию наук и (зачеркнуто: характеристику) логической структуры (зачеркнуто: основных из них): 1) математика, в которой я стремлюсь особенно выдвинуть некоторый круг связанных между собой идей: идей Гаусса, Римана, абсолютное дифференциальное исчисление и абсолютная геометрия, стремящаяся освободиться от координат, идей Вейля и (зачеркнуто: намечающиеся новые идеи в исследовании аналитических функций и их особенностей); 2) физики — особенно механика и электродинамика (Эйнштейн, Вейль) (зачеркнуто: идеи 0 строении материи); отличие логической структуры новой физики 0Т физики ньютоновской; 3) (зачеркнуто: биологические науки) критика неовитализма.

Программа по логике

Содержание «Программы по логике» внутренне связано с проспектом книги «Наука и действительность».

Новый шаг, который был сделан С. Л. Рубинштейном по сравнению с традицией кантианства, — это то, что логическая структура знании включаете в определение знания объективного. По Канту, общая логика, исследующим формы и законы мышления, безотносительная к содержанию знания. Кант выделил логику общую и трансцендентальную.

Все логические формы знания С. Л. Рубинштейн определяет в зависимости от самого содержания знания. Вопрос о логических законах превращается у Рубинштейна в вопрос о том, выражением логической структуры какой теории, какой научной системы они являются. Логическое наделено содержанием только в системе. Понятие может быть определено только в системе. Системность знания — вот критерий его объективности и научности.

Безусловно, С. Л. Рубинштейн формулировал антикантонское понимание общей логики.

В центре неокантианства стояли проблемы объективности знания, с неокантианством было связано конституирование гносеологии в особую науку Но, очевидно, в неокантианстве идеализм исчерпал себя в своем развитии и превратился в догму. Закосневшие догмы и идеализма затемнили живое, непреходящее, здравое и рациональное начало кантианства, которое не смогло пробиться сквозь шоры и догмы идеализма.

Трагедия Рубинштейна — философа, логика и методолога науки в том, что он был едва ли не единственным теоретиком, который развивал это начало и в силу исторических причин оказался неизвестным научному сообществу, не услышанным им.)

Курс логики проводится мной как курс об основах теории знания и научной методологии. Первая часть его посвящена анализу знания как научной системы. Затем все основные образования, которые формальная логика трактует изолированно, вне связи с конкретной фактической работой науки (понятия, суждения, умозаключение), рассматриваются как элемент каждого из них в построении научного знания.

Вслед за учением о знании и его элементах выдвигаются вопросы научной методологии. И весь курс, начинающийся с анализа знания как научной системы и кончающийся научной методологией, построен так, чтобы служить основой для специальных курсов методологии отдельных наук. (Из них я лично вел в осеннем триместре 1922 г. на втором цикле историко-социального отделения факультета Профобра семинар по методологии социальных наук, который был посвящен выяснению основных, принципиальных проблем социальной методологии; центральной темой его было выяснение марксизма как экономического (или социального) материализма в отличие от материализма натуралистического).

В построении и разработке логики в своей работе со студентами развиваю все логические положения, получая их из анализа научных проблем. В первом отделе «Знания как научная система» подвергаются анализу возникновение и структура, с одной стороны геометрии, и с другой — социальных наук (выяснение предпосылок, необходимых, согласно Марксу, для научной трактовки социально-экономических проблем).

Результат: наука строится преодолением изолированности единичного, включением его в его всеобъемлющее целое и определением той функции, которую он в этом целом выполняет. Научный объективизм — значит, преодоление субъективизма — достигается преодолением индивидуализма и абсолютности единичного.

Во втором отделе «Структура и роль понятия в научном знании» в основу построения и разработки кладутся избранные места из Кювье, Менделеева, Пуанкаре и глава о фетишизме товарного мира из «Капитала» Маркса. На анализе их демонстрируется структура понятий в описательном классифицирующем естествознании и в теоретических конструктивных науках.

Затем выдвигается то основное для теории понятий положение, согласно которому, например, социально-экономическое понятие, понятие общественное (например, «капитал») должно мыслиться не как «свойство вещей», а как «общественное отношение», точно также геометрическое понятие должно мыслиться не как свойство вещей, а определяться как геометрическое отношение.

Далее, совокупность индивидуумов становится общественной категорией (понятие класса), а не суммой физиологических или психических индивидуумов тогда, когда они определяются той функцией, которую они выполняют в общественной системе, в системе общественного строя. Точно также вообще каждый элемент для того, чтобы получить научное определение, должен быть включен в соответствующее, его объемлющее целое и определен той функцией, которую он в нем выполняет. Это определение и формулируется в понятии.

В третьем отделе «О суждении» дается критика традиционной, закрепленной благодаря авторитету Канта, по существу догматической классификации суждений и выдвигается диалектическая схема развития форм суждения, причем показывается, как из одной формы развивается другая благодаря тому, что предшествующая оказывается несостоятельной и противоречивой, не будучи в состоянии разрешить окончательно те задачи, которые в ней возникают.

Вместе с тем показывается, что содержание каждой науки требует определенного и соответствующего типа суждения; так что представление формальной логики как некоторой неизменной, содержание знания определяющей и (неразборчиво) на нее сверху извне накладываемой формы несостоятельно. Форма суждения, как и все вообще логические формы, определяется соотношением содержания научного знания и вовлекается в процесс его развития.

В отделе четвертом выдвигается проблема отрицания, роль и значение ее в построении научного знания, ее появление в законах противоречия и исключенного третьего. В связи с этим программа по логике исследуется проблема диалектики и дается критика метафизического мышления, которое мыслит понятия как некоторые друг с другом несвязанные (неразборчиво), определяющие «вечные» формы или сущности, которые могут переходить из одного (неразборчиво) текста в другой, оставаясь неизменно, абстрактно тождественными, т. е. не трансформируясь в своем содержании.

Примечания

  1. Ученые зап. высшей школы г. Одессы. Одесса, 1922. Т. 2. С. 148-154.