Сексуальность, страх и инфантильные теорий происхождения

Представлены три целостных феноменологических описания проявлений детей, в том числе, самоанализ. Затрагиваются темы связи сексуальности и страха и инфантильных теорий происхождения людей. Перевод по немецкому изданию: «Beitrage zur Kenntnis der kindlichen Seele» / / Zb., 1912

Великое учение психоанализа нуждается в многочисленных, легко доступных доказательствах, в особенности из области детской психологии. Поэтому мне хотелось бы привести здесь три примера, которые касаются двух мальчиков и одной девочки. Анализ девочки — это самоанализ, и будучи таковым он является относительно полным. Что касается первого мальчика, то я должна была считаться с мнением его матери и довольствоваться лишь фрагментом, который показывает взаимосвязь страха и сексуальных представлений; второй мальчик был еще в слишком раннем возрасте, что являлось причиной затруднения при анализе: малыш не мог быть заинтересованным в сообщении нам какой-либо информации. Общим для всех троих детей является их происхождение из «аристократических домов» с соответствующим «хорошим воспитанием».

1. Анализ девочки

Мои родители, особенно мать, гордились «чистотой» и «наивностью» их дочери; также и мои подруги не хотели «загрязнять» меня просветительскими вопросами. В гимназии из соображений хорошего воспитания не рассматривались вопросы оплодотворения у животных. В конце концов, я нравилась сама себе со своей «невинностью» и боялась оскверниться посредством познания. Произошло так, что лишь поступив в университет, на занятиях по зоологии я узнала кое-что о сексуальных отношениях. Во время семестра в клинике я испытала известный всем начинающим страх перед болезнями, но мне бросилось в глаза, что мой страх обладает чем-то специфическим: я боялась лишь нескольких инфекционных болезней, которые я персонифицировала. Например, в моем представлении чума была темной фигурой с красными, горящими глазами и т. п. Я знала, что этот вид страха исходит из моего детства. До 6—7 мне не был страшен «ни один черт». Благодаря храбрости меня всегда ставили в пример моему брату, и я пользовалась этим, когда насмехалась над ним, выскакивала из темного укрытия или рассказывала ему страшные истории. У меня была богатая фантазия: я была богиней и правила мощной империей; я обладала силой, которую я называла «силой полета», так как я образовала это слово от французского глагола «parter» =летать. Данный несуществующий глагол — это, вероятно, продукт от глаголов «partir» = уходить прочь и «porter» = носить. Таким образом и получилась уносящая меня прочь сила. При помощи этой силы я могла узнать все и достичь всего, что хотела. И если я лишь косвенно думала о реальности моей фантазии, то все равно это выглядело слишком привлекательно, чтобы не думать об этом: «Авраам» все-таки явился на небеса живым, почему такое чудо не могло произойти со мной? Я обладала никому неизвестной силой и определенно была избрана богом. Родители ничего не знали об этой части моей душевной жизни, хотя я была убеждена, что ничего не скрывала от них; я не считала это чем-то особенно важным и опасалась, что взрослые будут смеяться надо мной. Во мне всегда жил критик, которому была известна разница между реальностью и фантазией. К этому времени я не нуждалась в том, чтобы слушать сказки других людей: я и сама могла сочинять их с большим удовольствием, но я хотела знать правду. То, что я пугала моего брата, не ускользнуло от внимания моих родителей, и однажды отец сказал мне: «Подожди, судьба накажет тебя: однажды ты тоже испытаешь страх, и тогда ты узнаешь, каково было твоему брату». Не думаю, что я восприняла эту угрозу всерьез, но ее последствия все же очевидны; в один прекрасный день я очень сильно испугалась, когда на комоде в соседней комнате увидела двух черных кошек. Это, вероятно, была иллюзия, но настолько явная, что я до сих пор ясно вижу этих животных, они совершенно спокойно сидели рядом друг с другом. «Это смерть» или «Чума», — думала я. С этого момента сразу же начался период страха: если я оставалась одна в темноте, то видела много страшных животных, чувствовала, что неизвестная сила пытается вырвать меня у родителей, и они должны были крепко держать меня за обе руки. С большим страхом и интересом я слушала описания различных болезней, которые ночью обнаруживала у себя, и они в образах людей хотели «напасть» на меня или «унести». Для людей, не являющихся психоаналитиками, все стало бы ясно: отец запугал ребенка, его угроза оказала внушение, и ребенок начал испытывать страх. У психоаналитика же вопросы появляются лишь сейчас: прежде всего — почему страх управляется непосредственно через видение кошек? Что это за «фантазии», которыми были заняты мысли ребенка? Разве они не связаны с сексуальностью, которая полностью отсутствует в этом описании? На последний вопрос я с решимостью должна ответить утвердительно. Насколько я себя помню до 3—4 лет, и это могут подтвердить мои родители, меня мучили различные вопросы: откуда появляются люди (дети)? Где начало всех начал и конец всех концов? Особенно невыносимой была мысль о бесконечности. Также меня интересовал тот факт, почему все люди разные, особенно мое любопытство было приковано к американцам, потому что они должны были ходить под нами, так как земля круглая, головами вниз и ногами вверх. В течение длительного времени я неустанно копала яму в земле и каждый раз спрашивала мать, как долго мне еще нужно копать, чтобы прорыть яму насквозь и вытащить за ноги какого-нибудь американца. В случае анализа взрослого человека на основе большого опыта отдельных личностей и народной психологии мы бы сразу истолковали этот случай, как бессознательную фантазию о рождении, но в случае с «невинным ребенком» мы не отважимся на это; поэтому только ради полноты картины я упоминаю здесь другую любимую мной игру — изготовление воздушных шаров и других летающих игрушек из бумаги. В 5 лет я уже знала, что в чреве матери есть ребенок, которого она потом «родит». Я представляла себе это так, что ребенка вынимают из нее каким-либо образом, например, что ее разрезают или, как мне кто- то сказал, что пуп, запирающий живот, безболезненно разматывается, и потом вынимается малыш. Но вопрос, откуда берутся дети, по-прежнему оставался для меня terra incognito, и я продолжала спрашивать, я также интересовалась, кто создал отца, мать, предков матери и, наконец, кто создал господа бога. Пожалуй, это значило, что господь бог всегда был здесь. К тому же я знала, что человек был создан из земли, в то время как господь бог вдохнул в него свое дыхание. Это рассказала мне мать, когда она терла, друг о друга руки, то при этом образовывалась земля. Каким образом я объединила теории о рождении и о происхождении земли? Появился ли, пожалуй, первый человек из земли? Потому что иначе, как я помню, думала, что господь бог без совершения какого-либо действия, лишь благодаря желанию создает ребенка в чреве матери. Моим страстным желанием было желание создать живого человека как господь бог. Поэтому в моих фантазиях я представляю себя всезнающей и всемогущей богиней. Я пыталась создать людей из земли, глины, из всех имеющихся материалов, но мне не удалось их оживить. Я занималась черчением великолепных дворцов, выдумкой мира животных и растений для моей империи. Однажды дядя, химик по профессии, показал нам эксперимент, который восхитил меня: он опустил в раствор соли свинца цинковый стержень, из которого образовалась структура с многочисленными разветвлениями как настоящее дерево. На меня нашло прозрение: химия — это сила, творящая чудеса! И я стала «алхимиком». Думаю, что еще до этого эксперимента, но, возможно, лишь после него к великому негодованию моих родителей я приобрела дурную привычку: остатки пищи и питья я вываливала на стол, все тщательно смешивала, в результате чего образовывалось много грязи, потому что я хотела посмотреть, что из этого выйдет. Я радовалась, когда один цвет превращался в другой, или когда образовывалась совсем другая форма или консистенция. Таким образом, из-за чувства радости или страха, которые охватывали меня, я не могу забыть смесь, как частичку вещества, превращающуюся под действием неизвестной силы какой-то жидкости в бумагу. Это предел фантазии? У меня было много «таинственных» жидкостей в бутылочках, «волшебных камней» и всего такого, от чего я ожидала великого «сотворения». Я постоянно мучила родителей вопросами, каким образом «сотворены» все предметы, и если я не могла «сотворишь » человека, то я с усердием создавала оливки, мыло, все, что я только могла создать. Однажды я спросила одну мамашу, смогу ли я иметь детей, как мама. «Нет, — ответила она, — ты еще слишком маленькая, чтобы родить ребенка; сейчас ты можешь родить лишь котенка». Эти в шутку сказанные слова оказали воздействие: я ждала появления кошечки и переживала, что она окажется не настолько способным существом, как человек, если я не буду воспитывать ее с необходимой тщательностью. Я хотела добиться этого. Теперь мы имеем дело с сексуальной этиологией страха: кошечка, которая вызвала у меня состояние страха, была долгожданным ребенком. Собственно говоря, я видела двух кошек; возможно, я также думала (конечно же, бессознательно) о брате, моем верном товарище по играм, который, являясь младшим братом, должен был выполнять все, что я хотела. Непосредственной мыслью во время «видений» была такая: «это смерть» или «чума». В соответствии с этим, ребенок понимался мной как опасная, даже смертельная болезнь. Я часто нахожу у женщин представление о беременности и рождении в форме опасной болезни (инфекционное заболевание, чума, особенно бубонная чума), злокачественная опухоль, слабость, что кажется мне обычным явлением: сознательно или бессознательно женщина представляет себе новое существо, как существо, растущее за счет предка. Интересно то, что порою мы с удовольствием реагируем на эти деструктивные представления, иногда со страхом, как минимум — с отвращением. Этот страх перед инфекционными заболеваниями остался у меня от упомянутого выше страха от ожидания ребенка, но не только от этого: я также боялась похитителя, соответственно], соблазнителя. В детстве, насколько охватывает мое сознание, я не имела «понятия» о сексуальном значении отца; как многие девочки моего возраста я, вероятно, верила, что отец существует для того, чтобы зарабатывать деньги, но, несмотря на это, я искала похитителя, т. е. мужчину. Однажды мы с братом вскарабкались на комод и молились с поднятыми к небу руками: «О, господи, возьми нас к себе» (как «Авраама»), Испугавшись, мать спустила нас вниз. Кроме опасений того, что мы можем упасть, она также испугалась мысли о том, что она лишится своих детей (смерти детей). Во время припадка страха неизвестная сила хотела вырвать меня у моих родителей. Часто я думала о том, что могла бы улететь прочь против своей воли. Животные и болезни, которые я видела в образах живых существ, хотели «причинить мне страдания», забрать меня в зловещую, темную смерть. Этот инфантильный страх перед похищением, соответственно, соблазнением, превосходно представлен в стихотворении Гете «Лесной царь»: «Я люблю тебя, меня влечет твой прекрасный образ, но если ты будешь сопротивляться, то я применю силу» — шепчет мальчику его соблазнитель и одновременно выдает нам фантазии поэта о «любви к мальчикам». Сам Гете однажды должен был пережить это «желание страха», когда отец вместо своего возлюбленного выбрал его, а иначе он не смог бы так хорошо прочувствовать страх мальчика. Моим «Лесным королем» был господь бог. Следует добавить, что под «богом » я имею в виду молодого дядю. Когда он был гимназистом 13— 14 лет, ему нравилось красоваться перед нами. Иногда он выдавал себя за бога, приводил нас в темную комнату, рассказывал страшные истории и играл на виолончели. Я смеялась над ним, а брат, несмотря на мои подбадривания, все равно боялся. Тогда мне было 3—4 года. В 2—3 года я сознательно забыла «божественные истории» и дядю. Но бессознательное интенсивно занималось им. В этом я вижу причину того, что однажды я видела сновидение об огромном боге, который был одет так же фантастически, как тогда мой дядя. Кроме того, я стала богиней и пугала моего брата, как однажды это делал наш дядя (известная идентификация с возлюбленным) и, наконец, я нафантазировала себе «всезнающего Mоперли» (в качестве слуги?). В русском языке Моперль также называется «моськой». Впервые во время анализа мне бросилось в глаза то, что мы как-то называли дядю «моськой». Это его злило, и он давал нам конфеты, чтобы мы не называли его «дядя Мося». Фантазия быть унесенной богом (бессознательно дядей) всегда казалась мне забавной, потому что, очевидно, уже в раннем детстве у меня бессознательно появилась потребность в замене родительской любви. Только отцовская угроза превратила радость в страх.

Этот случай очень хорошо демонстрирует развитие научного интереса из-за сексуального любопытства. Прежде всего, каждый индивидуум интересуется своей собственной личностью, и лишь потом объектами, которые соприкасаются с ним. Могло ли появление нового члена семьи послужить для ребенка причиной вопроса о небытии и возникновении человека. Откуда и как? Каким образом нас «создали» — братика, меня, папу, маму, бога? Где начало и конец? От области недоступного вопросы движутся к области доступного, что можно «создать» самостоятельно: каким образом создают всевозможные предметы, такие как оливки, мыло и т. п. Ребенок сильно удивляется тому, что оливки «растут», внимательно наблюдает за развитием из семян молодых растений, а также с большим интересом следит за развитием молодых животных. Особенное впечатление производит произошедшее с опущенным в раствор соли свинца цинковым стержнем, который превращается в «настоящее » дерево. Итак, «жизнь» можно создать искусственным путем! С этого момента начинается страстное воодушевление химией, а именно, как у народа в целом, сначала в более примитивной форме алхимии: все же должна была существовать сверхъестественная сила, которая дала возможность произойти, случиться великому чуду на моих глазах. В университете я страстно увлекалась лекциями по органической химии; при этом каждый раз происходило так, как будто я знала все это уже давным-давно. Если обратиться к сознанию, то мы узнаем, что это не случайно: в нашей гимназии для девочек весь учебный материал по химии едва ли охватывал пару страниц в маленькой книжечке. Это были все мои знания по этому предмету, потому что обучение в гимназии предназначалось, скорее, для того, чтобы притупить все интересы, чем развить их. Странное ошибочное воспоминание объяснило мне, что в бессознательном мы наследуем мудрость наших предков; проявляется ли она в форме представлений, силуэтов, которыми «должна быть пропитана кровь», чтобы вступить в сознание живой или в форме соответствующих напряжений энергии, которые позволяют нам отыскать аналогичные переживания — это уже второстепенная задача; важным же является, то, что мы переживаем или узнаем лишь аналогии, которые мы действительно воспринимаем как таковые.

2. Анализ мальчика

Однажды мы были в обществе и беседовали о том, что нервные состояния страха можно устранить в результате выяснения причин их возникновения. Естественно, о сексуальности ничего не упоминалось. Вскоре после этого 13-летний смышленый мальчик Отто отзывает меня в сторону и спрашивает, что это значит: в детстве он всегда боялся, что кто-нибудь нападет на него сзади с ножом или револьвером. Я не хотела останавливаться на этом подробно и высказывалась полушутя, что, вероятно, он совершил что-то запретное. Сам Отто не отступает и рассказывает мне, что, когда ему было два года (смещение!), ему часто снилось, что сзади на него нападает пожилая женщина. В ужасе он бежит к маме, которая отгоняет женщину. Тогда я спрашиваю его, кого ему напоминает женщина, которую он постоянно видит во сне. Сразу же ему в голову приходит страшная торговка углем. Кухарка смеялась, что торговка углем хотела поцеловать мальчика; он много раз видел во сне, как торговка направлялась в его сторону, он хотел закричать и не мог, хотел убежать, а ноги не слушались его. Отто также не знал точно, почему он собственно боялся этой женщины, она могла бы причинить ему что-то, прежде всего, — она хотела вырвать его у матери, к которой убегает мальчик. То, что бросилось Отто в глаза без какой-либо моей помощи: торговка углем старая, страшная, и из-за нее надо мной смеялись, — она хотела поцеловать меня. Это все ассоциации, относящиеся к кругу эротических представлений. В бессознательном взрослых людей мы ожидаем увидеть здесь представления, которые связаны со строением человеческого тела, мужского и женского. До настоящего момента я не объяснила мальчику значение его страха и была сильно удивлена, когда он сам, согласно упомянутому воспоминанию, рассказал сновидение, в котором анатомическое строение играет определенную роль. Очевидно, что в случае с торговкой углем, его фантазия также была занята анатомией, иначе этот сон не бросился бы ему в глаза. Сновидение: Отто находится перед анатомическим строением на Варингештрассе, несколько ступеней (в действительности, три) ведут наверх, перед входом находится решетка. Он видит страшную женщину и не может уйти, потому что в этом ему препятствует решетка.

Сновидение сразу понятно психоаналитику. Неспециалист мог бы представить себе особенную связь мыслей: «кто-то» хотел напасть на меня, заколоть. Это торговка углем, говорят, она хотела поцеловать меня, эта старая, страшная женщина. Первое сновидение: я убегаю от этой ужасной женщины к (красивой) маме. Второе сновидение: я хочу убежать от этой страшной женщины в анатомическое строение, но оно закрыто (для меня).

Если мы объективно изучим эти два сновидения, то мы увидим, что начало каждого из них одинаково: я убегаю от этой страшной женщины. В первом сновидении мальчику удается скрыться, во втором — нет; первое сновидение реально, мальчик убегает к матери, что, вероятно, раньше происходило часто; во втором сновидении местом укрытия служит не мать, а строение, в которое он, естественно, не вбегает. Здесь мы имеем дело с чистой фантазией и в соответствии с ней предполагаем, как узнаем из сновидений взрослых людей, что второе сновидение обрабатывает ту же тему (здесь укрытие у матери), выражает лишь символично, как в большинстве случаев, тесное сексуальное желание. Как уже упоминалось, мы ожидали встретить ассоциацию «строение тела» с эротическими представлениями в сознании или бессознательном. Вместо этого Отто приводит нас в анатомическое строение. Думается, что выражение бабенка = женщина содержится даже в языке правозащитников, у взрослых людей присутствует выражение «строение» как символ женщины, также и Шернер1, который совсем не был аналитиком, указывает, что в сновидениях мы представляем собственное тело в форме строения. Одному профессору оперировали череп, когда ему разрезали череп, он закричал «входите!». Очевидно, представление черепа превратилось у него в представление комнаты. Также и у Отто строение используется для обозначения человеческого тела. Прежде всего, слово «анатомия», наука, занимающаяся изучением человеческого тела, выдает нам ожидаемое телесное представление. Вместо того чтобы укрыться «у матери », как в первом сновидении, во втором Отто бежит в тело, но это запрещено для него: символично то, что решетка преграждает ему вход. Естественно, я ничего не объясняю мальчику. На следующий день он снова рассказывает мне сновидение, которое, должно быть, происходит из того же времени. Содержание сновидения следующее: Отто входит в комнату спиной к двери сидит его гувернантка. Он идет к окну, берет без спроса украшение, но теряет одну жемчужину. В другую дверь врывается женщина, он хочет убежать, но дверь заперта. Женщина бросается на него и, цитируя слова Отто, «превращает меня в клубок». На этом месте он просыпается. Особенно страшным для него был ее раскрытый рот с большими зубами. С этими словами Отто идет к фортепиано. «Меня всегда преследует одна мелодия », — говорит он, и играет эту мелодию. Это хор из «Волшебной флейты» Моцарта. Я спрашиваю его, что он помнит. Это хор Ирису и Осирису. Здесь священники с длинными флейтами. Кто- то хотел жениться.

Сновидение сообщает, что я совершил что-то запретное. Было ли это на самом деле, или это была фантазия, остается неизвестным и не важным для нас: в психической жизни существуют лишь продукты нашей души, — Отто крадет запретное украшение, как однажды Адам и Ева украли запретный плод. Сексуальное толкование этого воровства, кроме того, подкрепляется посредством аналогичной символики у взрослых и последующими ассоциациями у самого Отто. Отто получает заслуженное наказание, при этом он особенно сильно боится большого рта женщины и ее зубов. Очевидно, что женщина является для него воплощением дьявола, который забирает его, потому что сразу же следуют упомянутые религиозные ассоциации.
Фрагмент из «Волшебной флейты», который Отто упоминает по ассоциации со своим сновидением, звучит следующим образом:
Хор священников (Зарастро стоит в полукруге): О, Ирис и Осирис, какое счастье! Темная ночь прогоняет солнце. Скоро благородный юноша почувствует новую жизнь; Скоро он предастся служению нам. Его дух храбр, его дух чист, Скоро он будет достоин нас. Зарастро (подмигивает в правую сторону). Два священника (удаляются вправо вперед и тут же возвращаются с Тамино, которого покрывает вуаль).

Сцена 22.

Те же. Тамино с правой стороны от Зарастро.

Зарастро:

Принц! До сих пор ты был мужественным и невозмутимым, теперь тебе нужно преодолеть еще два опасных пути. Если твое сердце бьется также горячо для Памины, и ты желаешь когда-нибудь править как мудрый государь, то боги будут сопровождать тебя и дальше. Дай твою руку! (Он подмигивает в левую сторону.) Внесите Памину!

Этот фрагмент достаточно четко показывает, что сновидение побудило Отто К представлениям молодого человека, как Тамино, который смог мужественно выстоять, преодолев многочисленные порывы к искушению, и теперь достоин невесты. «Его бог храбр, его бог чист, скоро он будет нас достоин». Сновидение свидетельствует о противоположности самосознания, поэтому мы должны предположить, что Отто ведет себя как противоположность Тамино: его сердце трусливо (он постоянно прячется), потому что он всегда делает что-то грязное и, в отличие от Тамино, которого принимают боги, Отто забирает дьявол. Естественно, дьявол забирает грешников; Отто и есть этот самый грешник, потому что он крадет и, что бросается в глаза, крадет женскую вещь, украшение, что укрепляет нас в мысли о «грехе» в сексуальном смысле.

Я не хочу соглашаться с тем, почему Отто вместо Тамино снабжает флейтами священников, а также и с тем, что обозначают эти флейты. Во время повторного рассказа Отто говорит, что священники играли на тромбонах, потом он снова говорит на «рожках ». Это знакомая нам неуверенность встречается в представлениях с эмоционально-сильной окраской. «Это супружеская пара, — добавляет он, — благословленная богами». Он не может вспомнить имя героя. «Как вы его назовете? — Гансвурст. Это глупые люди, которые нуждаются в богах; я не верю в бога», — говорит он. Однажды, когда он философствует о жизни, он объясняет мне: «Бога нет. Человек состоит из доброго человека, червяка и злого человека». Деление человека на три части — это влияние из области только что указанных религиозных представлений: 3 — это святое число. Странное разделение человека, червяка, следует понимать в религиозном смысле искусителя — зал с червяками или змеями — это ад, и змея — это не что иное, как огромный червяк. Такое деление Отто берет из бессознательного, потому что, когда я интересовалась тем, как, собственно, следует понимать слово «червяк», он не мог ничего сказать, ему потребовалось время на размышление, и лишь вечером он сообщил мне, что червяк — это собственно жизнь: у него точно такая же форма, как и у жизни, и движется он также, как жизнь. При этом мальчик показал мне эту змеевидную форму. Это уже знакомое толкование вынырнувшей наружу из бессознательного фантазии, которая сообщает нам, что червяк, в соответствии с религиозным кругом представлений, каким-то образом связан с наслаждением запретным плодом любви. Должно быть, Отто долго размышлял над этим «червяком», если он отвел для него в своей схеме человека категорию экстра и представляет его как составную часть самого себя; следует отметить и то, что он упоминает «червяка»=«жизнь» как промежуточную часть человека, как это соответствует анатомическому строению тела.

Отто очень нежно относится к матери. Когда он был ребенком, у него долгое время болел желудок, и мать заботилась о нем. Теперь у него есть две записные книжечки со стихами, посвященными его матери. Написал ли он их сам или, как считает его мать, списал откуда-то — остается неопределенным. В любом случае интересно, как он понимает эти стихи. Одно из них:

«Жизнь». Начало — это конец. Конец — это песня. Начало заканчивается. Конец побеждает. Отто объясняет: до тех пор, когда мы еще не жили, было лучшее состояние. С началом жизни, рождением заканчивается это счастливое состояние. Я спросила Отто, где же были люди, когда они еще не жили. «В одном человеке», — отвечает он. В другой раз я задаю контрольные вопросы, получаю точно такой же ответ, Отто добавляет, он думает, что это самое счастливое состояние было незадолго до рождения. Это соответствует ощущениям страстных поэтов, которые, по его словам, получают наивысшее удовольствие и умирают. Для Отто рождение — это освобождение от его матери = смерть. По мнению Отто, конец, ничто — это самое прекрасное состояние. Если состояние не может оставаться таким же прекрасным, каким оно было, так как люди жили в одном человеке, добавляет Отто позже, то не жить все же хорошо. Эту «фантазию о материнском чреве» сопоставим с «Языком сновидений» Штекеля и, кроме того, со «Сказанием о Лоэнгрине» Отто Ранка. Этот исследователь ссылается на «фантазию о чреве матери» в мифологии и специально показывает в своем труде «Миф о рождении героя», что люди думали о смерти, как о возвращении в чрево матери и новом рождении. Отто тоскует по смерти, потому что он тоскует по единению со своей матерью (возвращение), по времени, когда его еще не было здесь. Подобное желание мы упоминали в его сновидении об анатомическом строении.

Следующее стихотворение:

«Часы». На столе стоят старые часы Прародительница уже помешалась; Ей был отмерен Срок человеческой жизни. Лишь одна понимала оракул часов, это бабушка; она и я уже давно радовались сроку, где мне указан возраст. Однажды я болел; Я очень сильно радовался правильному предсказанию, А потом старой бабушки не стало. И я не мог сказать ей, О чем я хотел спросить ее с большим удовольствием.

Также Отто рассказывал мне о других женщинах, которые в его сновидениях занимали место торговки углем. Это всегда были пожилые женщины. Одну из этих женщин в своем стихотворении он называет богиней своей судьбы, потому что она понимает оракул часов. По словам самого Отто, часы — это бабушка двух мальчишек-кучеров, с которыми он общался, несмотря на запрет своей матери. Он хотел узнать у бабушки, сколько он будет жить. Фрейд говорит: дети и невротики живут вне времени, потому что они живут в своей фантазии, не связанной со временем. Штекель пишет в «Отношении невротика ко времени» — невротики никогда не расстанутся с их временем, потому что они никогда не расстаются с их детскими желаниями. Он сам приводит пример с детьми, которые постоянно вычисляют, и это оказывается вычислением разницы в возрасте между детьми и родителями. Сознательно или бессознательно каждый ребенок хочет, чтобы ему было столько же лет, как и родителям, чтобы иметь равные права и наслаждаться такими же удовольствиями, как и взрослые. Отто хотел знать день своей смерти, по которой он постоянно тосковал. Он был болен, вероятно, в это время он наслаждался безграничной любовью своей матери. Смерть была для него не чем иным, как кульминационным пунктом этой любви, но он не заметил сам кульминационный пункт. Жуткий вопрос, когда наступит его счастливый момент, не был решен, потому что бабушка = часы онемела.

3. Анализ мальчика

«Откуда ты? — спросила я, шутя, мальчика Валли в возрасте четырех с половиной лет. — Из маминой крови, — говорит малыш, лукаво смеясь. — Где же она берет кровь? — Из пальца; когда уколют палец, то течет кровь. — Откуда ты это знаешь? — Из сказки, Снегурочка; щеки у нее были красные, как кровь».

Вероятно, малыш объединяет здесь две сказки: о Спящей красавице, которая уколола палец и умерла, и о Снегурочке с кроваво-красными щеками. Он отмечает смерть Спящей красавицы в фантазии о рождении.

Чтобы избежать вопроса о внушении, я не упускаю из виду роль отца и осведомляюсь, откуда появился отец. «Также из крови матери, — считает малыш, — сначала мама родила меня, а потом папу». Согласно утверждениям Фрейда, мальчик хочет быть одного возраста с отцом и обладать равной с ним силой, быть еще старше и сильнее отца. Нам известно, что как только у взрослых людей появляется желание, которое не нужно обнаруживать, устанавливаются «сопротивления», которые выражаются в «рассеяности», незнании ответов на вопросы, уклончивых ответах. Также происходит и с Валли. «Почему ты называешь его отцом?» На этот вопрос Валли дает бессмысленный ответ: «Потому что он агроном» (профессия отца).

В следующий раз я спрашиваю, откуда появляются растения в земле. Любой деревенский ребенок сразу бы ответил. Нас удивляет утверждение Валли о том, что он не знает этого, потому что он сын агронома; он часто видит своего отца на работе в кабинете или в саду. Когда я продолжаю настаивать, он говорит, что они происходят из вишни. (ΝΒ: плоды вишни красные и круглые, как капли крови.) «Что же делают с вишней? — Она всходит здесь» и т. п. (показывает место). «Что ты делаешь, когда хочешь, чтобы в твоем саду росли цветы и трава? — Я не знаю. — Ты это точно знаешь; а что делает твой отец? — Их нужно посеять. — Как же их сеют? Что для этого необходимо? — Я не знаю. — Ты же часто видел это у отца на работе» (на работе у отца много стаканчиков с семенами). «Я не знаю этого. — Все же, маленький озорник, ты знаешь это! — Семена».

Во время этой беседы мать была рядом; вероятно, это увеличило «сопротивление» и вызвало ложное незнание: раньше Валли без каких-либо затруднений рассказывал мне о том, откуда он появился; когда я спрашивала его о том же самом в присутствии матери, он улыбался, прятал голову в подоле моей юбке и отвечал, что ничего не знает. Сейчас он, наверное, догадывается, что в происхождении растений и людей есть что-то общее, а также и то, о чем нельзя говорить.

Отец Валли уезжает, поэтому мать очень сильно грустит. «Назови меня отцом, тогда ты не будешь так сильно грустить по нему», — утешает ее мальчик. Мать считает, что мальчик неправильно выразился: он хотел сказать: «Назови меня именем отца». Это настолько вероятно, как мы уже видели, что мальчик соперничает с отцом: он хочет быть старше для матери. И несмотря на это, при анализе следует опасаться намеренной поправки слов в анализируемом материале, иначе мы будем вынуждены следовать ошибочному результату (здесь: оговорке), и тогда мы также увидим, что она оправдана в бессознательных представлениях ребенка. Возлюбленная и дочь одновременно, также возлюбленный и сын. Такие связи характерны для мифологии, а также для детской психики. Ева одновременно была дочерью и женой Адама. Еще более своеобразным является египетский миф, согласно которому небесная королева Нут оплодотворялась своим сыном Хатхором (солнце), которого она позже снова родит. В то время как Валли утверждает, что его мать создала отца (как сына), он дает нам повод сделать такие же предположения. В тот же день я спросила мальчика, кто создал мать. «Отпей», — ответил он. «Как же так, ты сказал, что мать создала отца. Итак, мать создала отца, а отец — мать?» — «Да». Это очевидное противоречие не должно вводить нас в заблуждение: сновидение, словно первобытный народ, не знает альтернативы, как и ребенок (Фрейд). У обеих теорий одинаковые права на существование; поэтому можно оставить обе, не заботясь о том, исключают они друг друга или нет. В детских «фантазиях», как и в создании народов, мы не имеем права отвергать что-либо, считая это бессмыслицей. Осознанное желание иметь маленькую девочку не чуждо Валли: долгое время он хотел иметь милую маленькую сестренку, в прошлом году он попросил мать купить ему такую. Как раз в это время его пригласили на обед. Здесь он «выбрал» себе одну из своих маленьких кузин, которую он неоднократно ласкал и целовал. Однажды Валли нежно прижался к своей матери: «Мама мои ручки — это твои ручки? — Да. — А ножки тоже? — Да, мой милый. — И вообще я твой? — Конечно. — А папа тоже? — Все верно. — Я папин сын? — Папин и мой. — Нет, я не твой сын: если бы я был девочкой, тогда бы я был твоим. Я папин сын, потому что я мужчина и выгляжу как папа». Мать является создательницей дочерей, отец — создателем сыновей. Это также известная мифологическая и детская точка зрения. Пользуясь возможностью, я также хотела узнать кое-что о представлениях смерти. Я спросила Валли, видел ли он когда-нибудь мертвеца. Он видел одного во время похоронной процессии. Что становится с человеком, когда он умирает? После некоторых сопротивлений Валли отвечает «кровь». На контрольный вопрос, заданный позже, он отвечает: «Его бросают в могилу. — Что он там делает? — Он плавает в воде». Конец жизни = началу. Это также древнее мифологическое представление (ср. Ранк, «Миф о рождении героя» и «Сказание о Лоэнгрине»). На следующий день Валли сообщает: «Я видел во сне Гансвурста. — Что это такое? — Он толкает кого-нибудь в воду, в могилу. У него есть копыта. — Это человек? — Нет, он живет в лесу, и создан из груди. — Из груди? Как это? — Из груди, он выходит наружу, а когда пьешь чай, он выходит изо рта; он выходит наружу из самовара. — Все же ты говоришь, он выходит из груди? — Да, из груди. — А теперь ты говоришь, что изо рта? — Да, изо рта, из самовара, из кожи. У него есть рожки, и он бодает людей». «Ты его видел? — У Анны (девушка-служанка); он поднимается на рога. — Я видел во сне, что перед домом были лошади, — продолжает Ваяли, — а потом пришел Гансвурст. Наместник посадил его в тюрьму, потому что он, Гансвурст, толкает всех в могилу. Это слуга наместника». (Часовой.)

Понятно, что Валли видел во сне дьявола, который убивает людей (бросает в могилу — итак, Валли представляет себе смерть). Но одновременно дьявол — это появляющийся ребенок, который иногда появляется из груди, иногда изо рта, иногда из самовара. На следующий день мать Валли говорит страдающему слабоумием работнику, что у него должны были быть дети, на что тот отвечает, что грех создавать грешных людей.

«Мама, — перебивает ее Валли, — что он должен сделать, если у него изо рта появился мальчик, и что должна сделать его слепая жена, если у нее изо рта появится девочка? Она это совсем не увидит?» Итак, лишь днем раньше сновидение выдало нам представление мальчика о рождении. Штекель указывает на то, что солдаты (часовой) часто используются в сновидениях для изображения смерти. Также и Валли делает из своего «Гансвурста» «слугу наместника ». Дом, в котором живет Валли, находится рядом с домом наместника. Слуга, которого постоянно видит мальчик, — это часовой. У него есть оружие, которое стреляет или колет. Здесь мы видим аналогию с рожкам у «Гансвурста», что является причиной сгущения обеих личностей. «Гансвурст-часовой», который закалывает кого-нибудь насмерть, творит новую жизнь, как и Снегурочка (Спящая красавица) творит новую жизнь через смертоносный укол в палец. У мальчика нет ни малейшего намека на страх перед своими деструктивными представлениями. Сегодня он спрашивает мать, каким образом появляются дети, и она обещает рассказать ему это в скором времени. Мать, которая по моему совету наблюдала за малышом, была удивлена такому огромному количеству сексуальных представлений у ее единственного сына, которого она считала совершенно асексуальным. Она призналась мне, что только теперь ей стал понятен смысл его высказываний, на которые она раньше не обращала внимания, потому что она, как и большинство матерей, считала их бессмысленными фантазиями.

Вчера Валли сказал нам, что у каждой женщины есть мужчина. Но он ни в какую не хотел рассказывать нам для чего.

Заключение

Все три ребенка проявляли большой интерес к сексуальным вопросам. У первых двух детей ко времени появления страха мы находим кое-что общее: страх, что их заберут, и укрытие у родителей (в случае мальчика, у матери). Сначала каждый ребенок любит своих родителей, но уже в раннем детстве малыши становятся неверными своим родителям. Валли тоскует по своей «сестренке». Моя мама рассказывает о моем брате, что уже в возрасте двух лет у него была «любовь»: это была маленькая девочка, с которой он обращался с особенной нежностью, подавал ей стул, уступал ей свое любимое блюдо, компот. Я бы могла привести многочисленные примеры, подобные этим; каждой матери известно подобное о своем ребенке, и многие их них смеются над тем, что «невинное дитя» ведет себя таким образом, как будто знает тайну взрослых. Бессознательное ребенка знает это. Реальные объекты могут быть заменены фантастическими. Они хотят покинуть родительский дом, чтобы стать богами1, королями или королевами; они восхищаются религией (собственно богом или ангелами), сказочным миром, который приводит их героев в далекие страны, затем следует страстное восхищение приключениями. Барон Винтерштейн делал доклад на тему взаимосвязи страсти к путешествиям и сексуальности в Венском психоаналитическом обществе: люди отправляются в путь, чтобы найти новую любовь или избавиться от старой. В этом случае Фрейд рассказывал нам об обычае в первобытной семье, согласно которому отец отправлял взрослых сыновей искать себе власть и жену. На чужбине этот обычай встречается в сказках, в которых все королевские дети вынуждены путешествовать (согласно Фрейду). Ребенок, который проходит филогенетическое развитие человечества, к тому же находит для души обильную пищу в религии и в сказках, воображает себе страстно желаемое новое (новую любовь) в форме ухода от родителей, путешествия, полета. Соответствующих разбойников, ведьм, игры в Робинзона мы находим уже в самом раннем детском возрасте. Все эти фантазии приносят удовольствие. Почему у многих детей наступает такое время, когда удовольствие превращается в страх? Фрейд говорит: любой невротический страх происходит от вытесненного в бессознательное сексуального желания. При этом удовольствие превращается в страх. Мой случай может подтвердить это высказывание: в то время, когда я испугалась котенка, мне больше не было известно его сексуальное значение; я забыла его, так как я «вытеснила» фантазию в бессознательное, но сам Фрейд говорит, что не верно считать причиной страха любое вытесненное желание. Для этого должна иметь место causa movens2. В моем случае это была угроза. Правда, отец не говорил мне, чего я буду бояться. Почему я боялась именно сексуальности? Естественно, мой случай является также не единственным известным фактом, что повышенная радость, например, в случае какого-либо достижения, превращается в радость от сексуального достижения? Любое повышенное чувство сексуализируется, любая повышенная любовь — это «страсть», выражение которой по несправедливости было отнято из сексуальной сферы1. Различие между сексуальностью и асексуальностью выражается лишь в количестве, и остановка на произвольно созданной рубрике ведет к большому заблуждению, когда детям отказывают в сексуальности, и она, как говорят, выглядит в их психической жизни иначе, чем это известно нам у взрослых. В сексуальности есть что-то такое, что может выступать в качестве вместилища для таких противоположных чувств, как радость и страх. Новая жизнь возникает за счет старой. A priori кажется, что мы ищем жизнь и уклоняемся от прегрешений, лишь глубокое изучение знакомит нас с другой точкой зрения. Я обращаю внимание на то, что есть такое содержание, которое в один раз производит впечатление бытия, в другой — прегрешения, как это и показывают мои аналитические работы. Любовь — это то, что упускает из виду опасности саморазрушения, она заставляет искать с удовольствием. Моя детская любовь к богу была еще слишком слабой, поэтому угроза отца могла вызвать инстинкт самосохранения и страх перед прегрешением, что казалось мне еще лишь бытием. В случае мальчика мне не известна близкая этиология страха; но здесь страх также связан с деструктивными представлениями в сексуальности и также позволяет обнаружить, вероятно, испуг, угрозу общего характера, которая преобразует страх перед прегрешением в страх перед сексуальностью. У боязливых людей, а именно у маленьких детей, эти деструктивные представления также превалируют в сексуальности с соответствующими аффектами. Из этих рассуждений сами собой вытекают принципы воспитания.

Дополнение — символика часов

С первых годов жизни, с первых месяцев, тиканье часов вызывает у человека большой интерес. Они живут, когда самостоятельно двигаются и говорят. Ничего не может быть настолько занятным для ребенка, как проявление интереса к возникновению жизни при заводе часов. Дети особенно радуются игрушкам, которые похожи на живых существ: подумайте только о тоске маленьких девочек по куклам, которые могут говорить «мама» и «папа», двигать руками и ногами, открывать и закрывать глаза, о восторге (возможно, страхе) детей от ревущих медведей, мяукающих кошек, крутящихся мышек и т. п. Игрушки все время ломаются и создаются заново. Игрушки, которые не могут изменяться согласно желанию ребенка, вскоре перестанут приносить ему радость, говорит Прейер. Нам понятно почему: игрушка должна быть пригодна для представления как можно большего числа детских желаний, как символ в сновидении, который пригоден настолько, насколько он точно определен. Ребенок всегда хочет что-нибудь «создавать», даже если это лишь маленький домик из игрушечных кирпичей или вырезанный из бумаги солдатик. Каждая победа природы, каждое новое творение — это то, к чему также стремится взрослый, и все же люди никогда не достигают желаемого, потому что самым удивительным чудом и самым ценным созданием останется создание похожего существа, человека. Одна пациентка, страдающая припадками страха, все время думает о том, что у нее случится сердечный удар, что ей вырвут сердце, и она будет похоронена заживо. Некоторые из ее припадков (ряды представлений, которые она по моему требованию производит, насколько это возможно, быстро, без размышлений): «смерть, скелет с косой, обрезать жизненную нить. Говорят: часы жизни истекли, сердце прекращает биться, как прекращают бить часы. Когда у меня было воспаление перикарда, напротив меня находились часы; мне казалось, что из часов вытекает песок или вода. Песчинки в море. Человек — это все равно, что песчинка».

Часы — это сама пациентка, ее жизнь, ее больное сердце, которое занимает ее в данный момент. Истечение времени символизирует угрожающую ей смерть. Представление бытия невозможно без представления прегрешения, и наоборот. В соответствии с этим, фантазия о смерти одновременно является для пациентки фантазией о рождении. «Человек — это все равно, что песчинка» (в море), — говорит пациентка; и наоборот — истекающие песчинки — это все равно, что люди. Песчинки вытекают из часов также как люди (из матери). Песчинки = люди, в море = в околоплодных водах. Как только что упоминалось, пациентка представляет себя в виде истекающих часов. Также следует отметить, что однажды пациентка думала о рождении как о потрошении: когда вынимают ребенка, живот разрезается, в этот момент женщина выглядит так, как будто ее выпотрошили. Теперь она представляет себе смерть и рождение как потрошение часов.