К проблеме интерпретации переноса в ситуации здесь и сейчас

Статья Анне-Мари Сандлер впервые опубликованная в журнале Forum der Psychoanalyse, Springer-Verlag, 1997, 13, 211–22

Отношение психоаналитика к интерпретациям зависит от многих факторов, многие из которых личностны и индивидуальны, всегда содержа в себе сознательные и бессознательные представления психоаналитика о стиле аналитической работы, а также теорию функционирования психики пациента. В основе наших интерпретаций лежит имплицитная и сложная структура представлений, включающая в себя и теорию техники.

Мой собственный подход к пониманию бессознательного материала в основном базируется на идеях о психическом развитии, что обусловлено моей аналитической работой с детьми. Когда я прислушиваюсь к взрослому пациенту, то не могу не думать о том, каким образом он реагировал на разных этапах своего развития на схожие конфликты. Эти конфликты отнюдь не ограничиваются конфликтами между влечениями и внешним миром, а очень рано начинают связываться с внутренним миром объектов, с так называемыми внутренними объектами (интроектами), которые отражаются в материале фантазий человека. В этом отношении сегодня мы считаем, что ребёнок сформировал целый ряд внутренних объект-отношений и что эти отношения имеют наибольшее значение для жизни взрослых людей, а также определяют структуру и развитие переноса в рамках аналитической ситуации.

Когда я говорю, что предпочитаю думать в категориях психического развития, то это вовсе не означает, что я полностью придерживаюсь «археологического» подхода в психоаналитической технике. Я не считаю, что изменения, появляющиеся в результате интерпретаций, обусловлены раскопками прошлого и воспоминаниями, что выявление ранних детских травм и конфликтов позволяет понять актуальные трудности пациента. Я вообще считаю, что в психоаналитической работе мотивы, играющие роль в значимых конфликтах пациента, невозможно свести к влечениям и их дериватам. По меньшей мере, тревога, чувство вины и другие тяжёлые эмоции являются в такой же мере мотивирующими силами (как сексуальное и агрессивное влечения) в адаптации, развитии и патологии.

Другим мотивирующим фактором, на который обращаешь особенно большое внимание в психоаналитической ситуации, является существующая у каждого индивидуума тенденция экстернализировать и актуализировать аспекты своего внутреннего мира. Это один из важных источников феноменов переноса. Мы хорошо знаем тип переноса, представляющего собой воспроизведение желаний или конфликтов, относящихся к прежним объектам. Для некоторых психоаналитиков это всё, что может означать перенос. Но к повторениям подобного рода мы должны добавить ещё особый тип переноса, посредством которого пациент искажает восприятие актуальной ситуации и пытается манипулировать другими людьми, чтобы экстернализировать аспекты своего внутреннего мира. А прежде всего пациент испытывает сильное внутреннее давление экстернализировать то, что мы можем представить как его отношения с его внутренними объектами. Об этом мы не должны забывать, когда рассматриваем перенос, манифестирующийся в психоаналитической ситуации здесь и сейчас. Так, например, беря самый простой пример, мы можем, представить пациента с существующим у него внутренним отношением к необычайно критичному и наказывающему объекту; такой пациент склонен репродуцировать это отношение внутри переноса, соответственно неправильно воспринимая отношение к себе психоаналитика. А кроме этого по всей вероятности пациент попытается, причём совершенно бессознательно, спровоцировать психоаналитика действительно сыграть подобного рода роль, навязываемую ему.

Конечно, было бы слишком большим упрощением считать, что экстернализация аспектов бессознательного внутреннего мира представляет прямое воспроизведение того, что пациент пережил в свои самые ранние годы. Далеко не весь материал его актуальных бессознательных фантазий представляет собой повторение. Ведь внутренний мир пациента в том виде, в котором он существует сейчас, подвергался в ходе развития фантазийной жизни модификациям на всех ступенях развития ввиду необходимости защиты и приспособления, причём не малую роль здесь сыграли механизмы проекции и идентификации, а также их комбинации в форме проективной идентификации. А кроме того, индивид вынужден был постоянно защищаться от прямого восприятия своих бессознательных желаний и потому основательно искажал эти желания с целью защиты в ситуации здесь и сейчас. Знание способов, посредством которых индивид применяет имеющиеся в его распоряжении специфические механизмы защиты, имеет необычайно большое значение для анализа переноса.

Фрейд считал, что целью анализа является осознание бессознательного (Freud 1904) или замещение сферы Оно сферой Я (Freud 1933). Но нам кажется было бы совсем неплохо понять, для чего мы это должны делать. Очевидно, что одной из наших целей является достижение пациентом большего видения, чтобы эффективнее обходиться со своими страданиями и неприятностями, особенно связанными с интрапсихическими конфликтами, что позволит пациенту жить в будущем более счастливо. Это уже было описано как метод, позволяющий пациенту

«Принять свои части, обременённые инфантильными желаниями, которые в ходе развития привели его к мучительным конфликтам, а потому и к опасностям… А, кроме того, психоаналитик пытается научить пациента толерантно относиться к появлению в сознательных мыслях и фантазиях производных этих своих частей. Говоря по-другому, главная цель анализа заключается в том, чтобы помочь пациенту подружиться с ранее неприемлемыми частями самого себя или сформировать хорошее отношение к опасным прежде желаниям и фантазиям. Чтобы реализовать эту цель, психоаналитик, давая интерпретации, должен обращать большое внимание на создание толерантной атмосферы по отношению к инфантильному, перверзному и смешному, ту атмосферу, которую пациент может интегрировать в самого себя, причём интегрировать вместе с новым видением, которое он приобрёл в совместной работе с психоаналитиком» (Sandler, Sandler, 1983).

О структуре и динамике бессознательного

Теперь возникает вопрос, а каким же образом можно лучше всего достичь такой цели аналитической работы. Вначале я хотела бы сделать небольшой экскурс, чтобы подготовить почву для рассмотрения скорее технической проблемы интерпретации переноса в ситуации здесь и сейчас. В этом контексте полезно делать различия между тем, что было нами (Sandler J., Sandler A. M., 1984) названо «Прошлое бессознательное» и «Актуальное бессознательное». А это уже подразумевает, что в каждой психической ситуации, в которой (говоря языком Фрейда) существуют рабочие требования к индивидууму, обнаруживается непосредственная реакция вести себя так, чтобы соответствовать интрапсихическим адаптационным достижениям, характерным для детства, доказавшим свою успешность.

Прошлое бессознательное и система бессознательного в топографической версии Фрейдовской теории сходятся в том, что обе представляют собой гипотетические конструкции, открытые клиническим путём, которые выкристаллизовались на заре психоанализа. В классическом подходе, впервые представленном в «Толковании сновидений» (Фрейд, 1900), Фрейдовская система бессознательного (так называемое «динамическое» бессознательное) чётко дифференцируется от предсознательной сферы, как следствие массивного вытеснения детских воспоминаний, подлежащих инфантильной амнезии. Эти две системы отличаются друг от друга в нескольких отношениях, особенно важным является различие двух форм функционирования: первичного и вторичного процесса.

Динамические шаблоны в «Прошлом бессознательном»

Фрейд считал систему бессознательного резервуаром вытесненных воспоминаний, которые могут оккупироваться сексуальными или агрессивными влечениями, приводя к желаниям, стремящихся к удовлетворению посредством «разрядки». А в описываемой мною модели я предпочитаю использовать концепцию «Прошлого бессознательного». Такое представление существенно отличается от Фрейдовской концепции «динамического бессознательного» или «системы бессознательного». В сравнении с ними я рассматриваю «Прошлое бессознательное» как более сложную и более высоко организованную конструкцию. Оно формируется в маленьком ребёнке, который уже проделал важные шаги развития, правда, с разным успехом. Это может быть нормальное или отклоняющееся развитие. Влечения, бессознательные желания и фантазии претерпели разнообразную судьбу. Прошли последовательные фазы когнитивного развития, которые привели к изменению формы течения когнитивных процессов, включая важные изменения в организации памяти. Ребёнок проделал важные шаги в отношении обособления / индивидуации, сформировал нарцизную силу и специфическую уязвимость, а также страхи и опасения, возможно также полезные сублимационные способности, достигая посредством всего этого разрешений конфликтов и адаптации к своему специфическому окружению. А прежде всего перед нами ориентирующийся на объекты ребёнок, который пережил глубокие идентификации и интеракции со значимыми Другими, которые были им интернализованы. Ребёнок, на фантазийную жизнь которого глубоко повлияли структурированные внутренние объект-отношения, включая и те, которые можно рассматривать как интеракцию со Сверх-Я. Это ребёнок с совершенно особыми силами и слабостями, имеющий большую или меньшую тенденцию к регрессии при встрече с конфликтами или другими поводами, приводящими к неприятным аффектам.

А, кроме того, «Прошлое бессознательное» охватывает также развивающуюся теорию ребёнка о человеческой душе. Под этой теорией мы понимаем то, что ребёнок приобретает способность приписывать другим людям взгляды, мысли и чувства, то есть способность ставить себя на место другого человека. И всё это существует в совершенно особом ребёнке, с его своеобразной личностью, в которой отражается всё его развитие. Короче говоря: Значимые переживания ребёнка в первые годы жизни создают то, что можно назвать динамическими шаблонами, то есть организованными структурами, которые большой частью сказываются на том, как будет функционировать персона в будущем.

С перспективы когнитивной психологии концепцию «динамических шаблонов» можно сопоставить с «процедурной» или «имплицитной» памятью, характеризующейся тем, что о ней невозможно вспомнить в отличии от «содержательной», «автобиографической» или «эксплицитной» памяти, которая воскресает в сознательных или бессознательных переживаниях. Когда мы, например, обучаемся езде на автомобиле, мы вначале используем массу эксплицитных, содержательных знаний, сознательно размышляя о том, что необходимо делать в каждый конкретный момент. Мы должны постоянно припоминать правила и процедуры, затрачивая на это огромные усилия. А позднее процедуры, необходимые для вождения, используются автоматически, да и сами движения водителя становятся лёгкими, быстрыми и эффективными. Другими словами, водитель вместо содержательных знаний начинает использовать процедурные (Clyman 1991). Такие различия соответствуют также той форме, в которой сохраняются в памяти паттерны адаптации в детстве, ребёнок, например, формирует новый автоматически функционирующий паттерн отношения к своим объектам, когда он провоцируется тем или другим способом.

«Процедурное» знание можно понимать как «знание как» в отличие от «эксплицитного» знания — «знания, что» (Ryle 1949). Оно вводится в игру всегда тогда, когда «опыт предназначается для того, чтобы повлиять на организацию процессов, управляющих действием вне доступа к знаниям, лежащих в основе действия». А «содержательное» знание представляет систему, которая вначале прорабатывается и кодируется, после чего сохраняется в доступной форме для дальнейшего использования. Мы могли бы добавить, что содержательное или эксплицитное знание в том виде, как оно субъективно переживается в «Актуальном бессознательном», хотя теоретически и может вызываться по желанию, может, тем не менее, подвергаться защите, если оно вызывает конфликты на пути сознательного восприятия.

То, что я назвала динамическими шаблонами в «Прошлом бессознательном», можно рассматривать также как систему правил психического функционирования, сформировавшихся в раннем детстве. Из этих правил в нашем актуальном контексте наиболее важными являются те, что служат управлению интеракцией с другими людьми в значимых видах взаимоотношений. Такие правила направляют и определяют природу сознательных или бессознательных взаимоотношений, отображающихся как «Сейчас» в Актуальном бессознательном. К тому же они могут осуществиться действиями, то есть индивид может попытаться воспроизвести в действительности такие взаимоотношения, реализовать их. Правила и паттерны, воплощение которых представляет собой Прошлое бессознательное, формируют базис для той формы, в которой отображается в нашей аналитической работе перенос. Прежние субъективные переживания, которые привели к формированию динамических шаблонов в Прошлом бессознательном, в принципе утеряны для памяти, хотя частенько могут реконструироваться в переносе на основе материала здесь и сейчас, а также в интеракции переноса-контрпереноса.

Бессознательные фантазии

В отличие от «Прошлого бессознательного» Актуальное бессознательное во многих отношениях схоже с Фрейдовской системой предсознательного. Я бы хотела по поводу Актуального бессознательного подчеркнуть, что хотя некоторый его материал может быть относительно легко осознан, далеко не весь материал оказывается непосредственно доступным сознанию. Я имею в виду, прежде всего, бессознательные фантазии и мысли, связанные с переносом. Частенько они подлежат цензуре. Область этой цензуры, использующей вытеснение и другие механизмами защиты, можно сопоставить со «второй цензурой» Фрейда (1900), которую он постулировал в топографической теории, расположив цензуру между предсознательной сферой и сознанием. Эту цензуру можно рассматривать в качестве важного фокуса в клинико-аналитической практике.

Аналитики хорошо знакомы с сопротивлением, оказываемым людьми осознанию предсознательных мыслей, импульсов и чувств, или как я предпочитаю говорить — материалу Актуального бессознательного. Клинически вполне уместно описывать это сопротивление как результат цензуры, которая первично запускается потребностью поддерживать чувство уверенности и избегать сознательных переживаний стыда, смущения, вины (в форме интернализованного и предупреждающего социального порицания) и унижения. В этом отношении вытеснение оказывается важным бессознательным механизмом защиты на службе защиты сознания. Когда нам в аналитической работе удаётся посредством подходящих интерпретаций схватить словами ближайший к поверхности бессознательный материал, тогда скрытое содержание возможно окажется приемлемым для сознания.

Простоты ради я буду применять понятие «бессознательной фантазии» для обозначения мыслей, желаний и импульсов, вместе с относящимися сюда эмоциями в том виде, в котором они существуют в Актуальном бессознательном. Бессознательные фантазии в этом смысле нужно отличать от так называемых «глубинных» бессознательных фантазий, которые приписываются самому раннему периоду жизни, прежде всего, кляйновскими аналитиками и которые мы может приравнять динамическим шаблонам Прошлого бессознательного. Бессознательные фантазии в том смысле, в котором я использую это понятие, возникают в глубинах Актуального бессознательного, но не в Прошлом бессознательном (на что я хотела бы обратить особое внимание), хотя Прошлое бессознательное и придаёт им окончательную форму. С существующими в ситуации здесь и сейчас бессознательными фантазиями персона предстаёт в актуальной жизни (а пациент — на кушетке в анализе).

Фантазии Актуального бессознательного находятся в тесной связи с репрезентантами актуальных значимых лиц и являются предметом бессознательной когнитивной активности на более высоком уровне, чем это присуще Прошлому бессознательному. Поскольку фантазии и импульсы, возникающие в Актуальном бессознательном, вызывают конфликты, они нарушают равновесие в этой системе и должны прорабатываться вне сознания, то есть модифицироваться, маскироваться и вытесняться. В этом пункте оказывается задействованным весь спектр механизмов защиты, а также различные механизмы компенсации и адаптации (все формы компромиссных образований). Механизмы, которые использует Актуальное бессознательное, служат для того, чтобы камуфлировать бессознательные фантазии посредством манипуляции задействованными в них репрезентантами Самости и объектов. Так, например, части репрезентанта Самости могут быть отщеплены и смещены на репрезентант какого-либо объекта, а части репрезентанта объекта могут быть приняты в репрезентант Самости.

Всё это сопровождается реакциями Актуального бессознательного на нарушения аффективного внутреннего равновесия, особенно на тревогу в той или другой форме, из каких источников бы она не происходила. Главная часть работы Актуального бессознательного заключается в поддержании чувства уверенности и интегрированности Самости, осуществляясь посредством реорганизации бессознательных репрезентантов с угрожающим содержанием, для чего приходится прибегать к использованию различных защитных мероприятий, переформировывающих бессознательное содержание субъективных внутренних репрезентантов.

Перенос и его интерпретация

Хотя бессознательные фантазии, мысли и воспоминания существенно модифицируются уже внутри Актуального бессознательного, делающего их менее опасными, продвижению к поверхности сознательного восприятия может воспрепятствовать сопротивление, осуществляемое цензурой между Актуальным бессознательным и сознанием. Чтобы пройти эту вторую цензуру фантазии должны быть модифицированы посредством того, что можно назвать стабилизирующей функцией Актуального бессознательного, становясь более приемлемыми.

В постоянно происходящей в Актуальном бессознательном психической работе содержится высокая доля фантазийных диалогов. Об этих диалогах можно сказать, что они происходят с интроектами (Sandler 1990). Точнее говоря, речь идёт о диалогах с репрезентантами интроектов в мире бессознательных фантазий. Такие диалоги получают свою форму посредством соответствующих шаблонов объект-отношений в Прошлом бессознательном.

В переносе аналитик или терапевт может представлять собой один из этих современных бессознательных репрезентантов, так как существует постоянное побуждение заякорить в реальности мысли или фантазии желания, существующие в Актуальном бессознательном. Мы постоянно заняты попыткой приспособить реальность насколько только можем к тому или иному виду наших бессознательных фантазий, особенно когда они касаются наших взаимоотношений с людьми. Естественно, что это то, на что мы должны обращать тщательное внимание в переносе и в нашей готовности к принятию на себя роли в контрпереносе.

Динамические шаблоны Прошлого бессознательного могут рассматриваться как глубокие примитивные или инфантильные бессознательные фантазии. При этом возникает опасность попутать их с фантазиями-желаниями Актуального бессознательного, существующими в ситуации здесь и сейчас, которые потенциально могут осознаваться в анализе. Но это не относится к организованным структурам Прошлого бессознательного, которые не могут более припоминаться, хотя отдельные переживания трёхлетнего возраста и более старшего, помогавшие сформировать динамические шаблоны, в определённых обстоятельствах могут припоминаться. Правда, валидность таких воспоминаний часто остаётся сомнительной. Их могут замещать маскирующие воспоминания, аналитические реконструкции и воспоминания, касающиеся более позднего времени1.

Большое значение для переноса и его интерпретации в нашей модели имеет идея о том, что импульс, желание или воспоминание, возникающие в глубинах Актуального бессознательного, рассматриваются не как замаскированные формы, пробивающиеся через барьеры вытеснения, обусловленные инфантильной амнезией. Цензура, скорее всего, находит для себя место повсюду в Актуальном бессознательном, причём последние метаморфозы стоят на службе защиты непосредственно перед допуском к сознательному восприятию.

Мы считаем, что бессознательное желание, возникающее в глубинах Актуального бессознательного, хотя и формируется соответственно желаниям внутреннего ребёнка, объекты, на которые оно направлено, являются современными объектами.

Это означает следующее, используя простой пример: когда в анализе в Актуальном бессознательном пациента появляется враждебное побуждение по отношению к аналитику, то в свете нашего подхода мы не рассматриваем его как враждебный импульс по отношению к отцу, смещённый на аналитика. Мы считаем его враждебным импульсом, возникшим в теперешней жизни пациента по отношению к аналитику, но вполне возможно, что сформирован он по прообразу отношения внутреннего ребёнка к своему отцу. Говоря другими словами: Сознательное или бессознательное желание переноса (которое содержит также бессознательные попытки заставить аналитика — да и любую другую персону — играть определённую роль) функционирует в настоящее время по правилам, закрепившимся в детстве пациента. Правила эти создаются на основе реальной или фантазируемой интеракции с объектами и реакциями ребёнка на такую интеракцию.

В той степени, в которой реакции на аспекты вторгающегося внешнего мира переживаются как неадекватные актуальной ситуации или угрожают внутреннему равновесию, от них приходится защищаться или подвергать их цензуре. Они будут или полностью подавляться или допускаться к действиям и к сознательным переживаниям лишь в модифицированной форме, модифицированной различными механизмами защиты, находящимися в распоряжении персоны. Помимо вытеснения в Актуальном бессознательном представлены проекция, отрицание, проективная идентификация, обращение ролей, идентификация с агрессором, обращение от пассивности к активности, отказ и многие другие механизмы защиты, причём как вытеснение, так и другие формы защиты могут при опасности молниеносно активироваться.

Описание случая (казуистика)

В приводимом клиническом примере из начальной фазы анализа я обращусь к материалу, который проиллюстрирует интересующий меня технический подход. Господин А., мужчина 40 лет, художник, высокоинтеллектуальный и хорошо начитанный. Он обратился за помощью ко мне, так как чувствовал себя неудовлетворённым своим браком, трудностями во взаимоотношениях с коллегами, профессией, да и вообще чувствовал себя подавленным. Он был сыном английского естествоиспытателя, одно время работавшего в научно-исследовательском центре вблизи Найроби, а мать его была про профессии медсестра. Семья вернулась в Англию из-за болезни отца, когда пациенту было 7 лет, по-видимому, господин А. быстро адаптировался к британскому стилю жизни. Конечно, он чувствовал своё сильное отличие от других юношей в школе, хотя внешне очень хорошо подходил к особенностям английской школьной системы, был всеми любим и отличался экстремальной одарённостью. По-видимому, в течение всего детства это был хилый ребёнок. В первичном интервью пациент сказал мне, что по сообщениям его матери он часто болел, и ей приходилось усиленно заботиться о нём.

В первые два-три месяца анализа пациент много говорил о своей сестре, которая была старше его на 14 месяцев, и первые годы за границей была его постоянной попутчицей и товарищем по детским играм. Мать свою пациент описывал как дельную и умелую, но холодную и отстранённую, а отца — как домашнего тирана, вечно недовольного мужчину. Отец умер, когда пациенту шёл третий десяток лет.

В первые месяцы анализа атмосфера на сеансах обращала на себя внимание. Господин А. всегда приходил пунктуально, с огромной готовностью говорил. Было видно, что он относился к своему анализу очень серьёзно и усиленно старался предоставить мне по-возможности достоверную картину своего прошлого, а также своих актуальных мыслей и интересов. Он описал свой актуальный внутренний конфликт с женой, которая, как он считал, была слишком занята сыновьями, и поэтому недоступна для него, когда он хотел поделиться с нею сомнениями по поводу своего профессионального будущего. В то же время пациент восхищался силой и стойкостью своей жены, испытывая стыд из-за того, что часто был недовольным и подавленным. Пациент говорит и об отце с матерью, к которым он испытывал смешанные чувства. Рассказы о сестре были более тёплыми, но частенько отличались снисходительной покровительственностью. Хотя я открыла совершенно явные признаки смешанных чувств господина А. по отношению к анализу, наиболее сильно поражал меня стиль, в котором он, говоря о себе, одновременно дистанцировался от себя. Складывалось впечатление, что он и я беседовали о какой-то третьей персоне, словно бы он был рационалистичным и уравновешенным наблюдателем, передающим сведения о себе самом. В результате его ассоциации приобретали определённое интеллектуальное качество, удерживая чувства на расстоянии.

Я пыталась интенсивно работать над этой особой проблемой, выбирая различные виды и контексты, чтобы показать пациенту то, как он пытается своим стилем разговора казаться сверх-нейтральным и безличностным. Я показала ему, что хотя он и приводит материал, указывающий на его актуальные конфликты в жизни и на его память о детстве, делал он это всё же таким образом, что создавал по отношению к ним дистанцию, а, следовательно, также дистанцию между мною и собой. Хотя я показала господину А. его смешанные чувства по отношению к анализу, решающим я считала истолковать ему то, каким образом он защищается от эмоциональной вовлечённости в аналитическую ситуацию. Я считала, что наиболее неотложной будет интерпретация, направленная на непосредственное сопротивление пациента в ситуации сеанса, здесь и сейчас. Это сопротивление я находила отражённым в его страхе показать мне свои конфликтные чувства относительно самого себя и своих объектов, а также в страхе их действительного проживания. Эту точку зрения, так думала я, я должна поставить в центр интерпретационного процесса в этой фазе лечения.

Когда я впервые указала господину А. его усилия, затрачиваемые на то, чтобы сместить чувства в сторону, он был порядочно ошеломлён, но потом припомнил эпизод, когда он сильно смутился. Тогда мать без стука вошла к нему в комнату, а он только что разделся. Пациент продолжал рассказывать о том, что он был робким, легко ранимым ребёнком, а так как его мать всегда была излишне назойливой, то ему с большими усилиями удавалось освобождаться от зависимости от неё. У пациента было чувство, что его мать постоянно пыталась обращаться с ним как с бэби, хотя у него не было никакого желания оставаться бэби. Потом господин А. сказал, что он уже давно отказался быть мягким и уступчивым по отношению к самому себе, предпочитая вместо этого «быть выше того, что происходило». Видно было отвращение пациента по отношению к людям, которые жалели самих себя и пытались вызвать симпатию окружающих. Это позволило мне интерпретировать боязнь пациента того, что анализ приведёт его к тому, чтобы начать проявлять мягкость, сострадание и покорность по отношению к самому себе. Я высказала предположение, что для избегания этой опасности, он вынужден утрированно демонстрировать свою взрослость, самообладание и независимость.

И здесь мои интерпретации были также направлены на уменьшение сопротивления, спровоцированного центральным конфликтом в ситуации сеанса здесь и сейчас. При этом речь шла о конфликте между желанием оставаться маленьким ребёнком, получая защиту и поддержку от меня, с одной стороны, и чувствами смущения и унижения — с другой стороны. В дальнейших ассоциациях пациента обнаруживались указания на конфликт между желанием быть взрослым и решительным, как отец, и противоположным желанием, которое было очень опасным для пациента, стать моим любимым пациентом-ребёнком. С этим последним желанием связывался образ, существовавший у пациента, в котором он представал выпрашивающим, трусливым и слабым, образ, которого он боялся.

В результате подобного рода работы господин А. через несколько недель постепенно стал свободен в выражении своих чувств в анализе. Его ассоциации стали «живее». Он рассказывал много сновидений. Он вспомнил о целом ряде событий из своего детства в Найроби и из своих школьных дней после возвращения в Англию. Он также вдумчиво заговорил о своей теперешней жизни и о своём конфликте с женой. Конечно, я замечала, что частенько ощущала себя в этом анализе почти ненужной. Господин А. ревностно стремился приводить побольше материала, говоря без больших пауз. Казалось, что он игнорировал мои интерпретации, причём он, хотя и вежливо прислушивался к моим словам, потом продолжал свой речевой поток так, словно бы я ничего не сказала. У меня возникло ощущение, что под сомнение поставлена моя роль. Я обнаружила, что на этот раз я попыталась рассматривать его стиль реагирования как проявление агрессивной, отвергающей установки по отношению к женщинам. Конечно, у меня было ощущение, что это не совсем так, потому что в реакциях пациента обнаруживалось что-то явно защитное, спровоцированное сопротивлением. В ходе сеанса пациент становился всё более отстранённым, пробуждая у меня впечатление, что он чувствует себя изолированным и одиноким, проводя анализ практически в одиночестве. Я прокомментировала: «Я думаю, что Вы чувствуете себя довольно несчастным из-за моих интервенций. Мне кажется, что Вы реагируете на это тем, что уходите в самого себя, разрывая контакт между нами».

Господин А. отреагировал на мои слова, сказав, что он всегда был одиночкой. Пациент припомнил эпизод, который произошёл, когда его сестра пошла в школу. Тогда он стал бродить по саду и петь все детские песни, которые знал, чтобы развеселить себя. Он рассказал мне, что показался себе очень маленьким и разозлился из-за того, что не может пойти в школу также как это сделала его старшая сестра. Кроме того пациент чувствовал себя подавленным, пока ожидал возвращения своего брата из школы. А затем пациент с некоторым удивлением припомнил, что мать всегда звала его к себе на кухню, а он настаивал на том, что должен в одиночестве оставаться в саду. Я интерпретировала, что как раз это он и проделывает со мной на сеансе. С одной стороны пациент переживал меня как человека, который добивался от него желания проявить детские стороны, что он находил унизительным и потому обижался на меня. Решение его состояло в попытке в одиночестве справиться со сложившейся ситуацией, хотя он и уверял меня, что я остаюсь где-то здесь представленной. Я сказала пациенту, что в определённом смысле он проводит свою часть анализа схоже с тем, как он прежде пребывал в саду, будучи маленьким мальчиком: он защищается от назойливости одиночеством, спасая в то же самое время себя от одиночества пеньем детских песенок.

В этом коротком фрагменте из клинического материала все мои интерпретации относятся к тому, что происходило в анализе здесь и сейчас. В этом отражается мой подход, что паттерны действий и межличностных взаимоотношений, особенно паттерны, содержащиеся в важным и проблематичных объект-отношениях пациента, лучше всего анализировать in vivo, в любом случае лучше, чем in vitro.

Проявления переноса и особенно сопротивления переноса являются продуктом развития защитных реакций от пугающих желаний и мучительных конфликтов. То, что происходит здесь и сейчас, является конечным результатом процесса, а вовсе не повторением чего-то примитивного. А когда мы обращаемся к манифестации переноса в ситуации здесь и сейчас, тогда мы, если всё идёт хорошо, оказываемся способными глубже проникнуть в фундаментальные желания и конфликты, спровоцировавшие защитные реакции.

Незадолго до летнего отпуска господин А. проявил любопытство по поводу места, куда я поеду отдыхать, но затем резко изменил тему и погрузился опять в себя, как мне показалось. Я прокомментировала это поведение в том смысле, что мысли о моём отпуске, по-видимому, беспокоили его; после короткой паузы пациент припомнил отпуск, который он провёл несколько лет назад; тогда пациент встретил женщину, с которой небольшое время занимался сексом. Она была разведена, широко образована и переполнена жизнью. Пациент чувствовал себя с нею поразительно счастливым, но после отпуска всё пошло вкривь и вкось. Она стала недовольной и требовательной, и у него появилось чувство, что она представляет угрозу для его независимости и индивидуальности. Это ужаснуло пациента, и он довольно грубо разорвал отношения. Я заметила, что, по-видимому, он испытывает слишком большой страх признать свою привязанность ко мне, и что он при этом мучает себя из-за того, что не знает, должен ли он отдаться своим чувствам симпатии и признать, что он будет сожалеть о моём отсутствии. Если бы пациент допустил у себя наличие таких чувств, то он бы сделался ребёнком и испытал стыд. Вновь на какое-то мгновение пациент сохранял молчание, а потом сказал: «Я боюсь, что если покажу Вам мои чувства, то Вы не захотите больше видеть меня пациентом».

Это был переломный момент для господина А., которому в ходе дальнейшей работы всё лучше удавалось принимать свои желания близости со мной. Теперь мы могли понять, сколь много в его личности и в его проблемах, связанных с поддержанием отношений, оказывалось следствием его потребности в защите себя от унизительного эмоционального провала. Раньше пациент чрезмерно защищался от этой потребности. Она становилась всё более приемлемее для пациента посредством анализирования её формы, проявляющейся в ситуации переноса здесь и сейчас.

Естественно, что в работе с господином А. существовало много и других точек зрения. Так, например, большая часть его страха перед привязанностью к матери была связана с эдипальным соперничеством и завистью к отцу. Я же выбрала материал, показывающий важность постоянной интерпретации переноса в здесь и сейчас, чтобы можно было проработать значимые конфликты в объект-отношениях, поскольку они переживаются с интенсивными аффектами и могут быть продемонстрированы пациенту самым убедительным образом.

Я думаю, что чрезвычайно важно уметь ждать появления такого материала непосредственно на самом аналитическом сеансе. Естественно, что появление материала не обязательно должно принимать форму прямого отношения к аналитику, в нормальном случае оно может проявляться в виде косвенного намёка на процессы в Актуальном бессознательном, разыгрывающиеся позади так называемой второй цензуры. Преждевременное истолкование конфликтных уровней, которые недоступны пациенту в теперешней жизни, является, на мой взгляд, опасным методом, который может приводить к уничтожению переноса, а частенько и к интеллектуализации.

Заключительные выводы

Лучшим инструментом для пробуждения инсайта я нахожу интерпретации переноса в том виде, в котором я их представила здесь. Правда, они должны подкрепляться в анализе углубляющимся и расширяющимся видением пациентом своего внутреннего мира. Такое углубленное и расширенное видение вначале достигается посредством конструкций, относящихся к теперешнему функционированию пациента. В случае господина А. это будет понимание стиля, отрицательно сказывавшегося на всех его актуальных отношениях и обусловливавшегося конфликтом близости и зависимости. Вторым шагом может быть помощь пациенту в реконструкции прошлого, относящегося к переживаниям, способствовавшим формированию того, что я назвала динамическими шаблонами Прошлого бессознательного.

В случае реконструкций речь естественно идёт об обоснованных умозрительных рассуждениях, а не о воспоминаниях, имеющих корни в отдалённом прошлом. В ходе проработки сопротивлений переноса господина А. стала возможной реконструкция детского отношения к матери, в которой пациент и его мать были особенно близки, в немалой степени это связано с жертвенной заботой со стороны матери. Так что довольно рано сформировался особый паттерн объект-отношений, который структурирующе повлиял на всё позднейшее развитие пациента. Склонность продолжать использовать этот паттерн взаимоотношений и дальше привела позднее к тому, что у пациента появились страх, чувства стыда и унижения (как и эдипальные конфликты). В результате пациент реактивно сформировал накладывающийся паттерн ухода от эмоциональных контактов, как только его желания близости принимали опасную величину.

Но какими бы важными не были такие конструкции и реконструкции для расширения и упрочения видения пациентом своего внутреннего мира, их важность несоизмеримо ниже интерпретаций переноса, так как конструкции не обращаются, говоря образно, к самому «сильному оружию» психоанализа, а именно к пониманию и интерпретации материала Актуального бессознательного в ситуации здесь и сейчас.

Примечания

  1. Фактически на основе актуального материала, сообщаемого пациентом, аналитик время от времени может реконструировать прежние переживания пациента, особенно травмирующие происшествия и реакцию ребёнка на них. Но такие реконструкции всегда будут отличаться излишней умозрительностью. Реконструкции отнюдь не то же самое, что воспоминания, потому к ним и нельзя относиться как к последним. Так что к воспоминаниям пациента, подтверждающим реконструкцию, нужно относиться со здоровой дозой скепсиса.

Литература

  1. Clyman R. B. (1991). The procedural organization of emotions. «J Am Psychoanal Assoc (Suppl)», 39, 349–62.
  2. Freud S. (1904) Die Freudsche psychoanalytische Methode. GW, Bd. 5.
  3. Freud S. (1933) Neue Folge der Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse. GW, Bd. 15.
  4. Ryle G. (1949) The concept of mind. L.
  5. Sandler J., Sandler A. M. (1983) The «second censorship». «Int J Psychoanal», 64, 413–25.
  6. Sandler J., Sandler A. M. (1984) «Прошлое бессознательное», «Актуальное Бессознательное» и интерпретация переноса.
  7. Sandler J., Sandler A. M. (1994) The past unconscious and the present unconscious. «Psychoanal Study Child», 49, 278–92.