Происхождение и основные черты концепции контрпереноса в кляйновском подходе

Первая публикация статьи Plenker Fr. P. Zum Konzept der Gegenuebertragung — Urspruenge und Grundzuege kleinianischer Weiterentwicklungen // Psyche, 2005, 685–717

Зигмунд Фрейд

Впервые понятие контрпереноса появляется в письме, которое Фрейд написал Юнгу. (Carotenuto 1980; Kerr 1994). В предшествующем письме к Фрейду Юнг намекал на афёру со своей пациенткой Сабиной Шпильрейн, причём всю вину он взвалил на свою анализантку1.

07.06.1909 Фрейд писал Юнгу:

«Пережитый Вами опыт, хотя и мучителен, необходим, и избежать его трудно… Но постепенно отрастает столь необходимая нам жёсткая кожа, терапевт становится властелином над „контрпереносом“, который, тем не менее, всякий раз возникает вновь, приходится научаться смещать свои собственные аффекты, используя их более целесообразно».

А в опубликованных работах Фрейда понятие контрпереноса появляется год спустя в докладе, опубликованным в форме статьи «Будущие шансы психоаналитической терапии», который он прочитал в 1910 году на Втором Международном Психоаналитическом конгрессе в Нюрнберге:

«Другие новшества техники относятся к персоне самого врача. Мы обратили внимание на „контрперенос“, который возникает у врача под воздействием пациента на бессознательные чувства врача, причём мы не далеки от того, чтобы выставить требование для врача, выявлять и преодолевать в себе контрперенос. С ростом персон, начинающих проводить психоанализ и обменивающихся друг с другом своим опытом, обнаружилось, что каждый психоаналитик настолько далеко идёт вперёд, насколько это позволяют ему его комплексы и внутреннее сопротивление. Поэтому мы добиваемся того, чтобы будущий психоаналитик начинал свою деятельность с самоанализа и непрерывно его углублял, накапливая опыт в работе с больными. Кто ничего не добивается в таком самоанализе, у того вообще не развивается способность к аналитическому лечению больных» (1910d, стр. 108).

Таким образом, контрпереносом Фрейд называет неразрешённые бессознательные конфликты психоаналитика, пробуждаемые в общении с пациентом и имеющие тенденцию отреагировываться.

Обращение к теме контрпереноса было спровоцировано трудностями некоторых из его учеников2 в обращении с эротико-сексуальными формами переноса, эмоциональной вовлечённостью. Речь тут, по мнению Фрейда, идёт об опасности злоупотребления аналитиком любовью в переносе, почему Фрейд и выдвигает требование контролировать контрперенос, чтобы воспрепятствовать отреагированию в аналитической ситуации.

Если в статье 1910 г. Фрейд требует самоанализ, то в более поздних работах он указывает на его ограниченность и вместо этого делает акцент на проведении обучающего анализа, проводимого другим специалистом. Так в 1912 г. в статье «Советы врачу для проведения психоаналитического лечения» Фрейд выступает за то, чтобы будущие психоаналитики сами проходили анализ. Этим Фрейд наделяет высокой ценностью приобретаемое посредством обучающего анализа самопознание и «усиление самообладания», а с другой стороны серьёзно предостерегает от возможности становиться опасностью для других и «дискредитировать психоаналитический метод».

В работе «Заметки о любви в переносе» (1915) Фрейд ещё раз возвращается в проблеме контрпереноса. Позже в опубликованных творениях Фрейда мы уже не встречаем основательных обсуждений этой темы. В указанной статье Фрейд касается трудностей, возникающих у мужчин-аналитиков в обращении с эротическим переносом определённых пациенток3. Фрейд считал, что эту проблему нужно было начать обсуждать ещё раньше, учитывая её распространённость, реальную значимость, а также теоретическую важность. Речь тут всегда идёт о том, «что по явным намёкам или открытым заявлениям становится ясно, что пациентка, как и любая смертная женщина, влюбилась, в данном случае в анализирующего её врача». Чтобы быть готовым к встрече со своим контрпереносом, врач должен знать, что влюблённость пациентки спровоцирована аналитической ситуацией и не может быть приписана достоинствам его личности. Так что у врача нет никаких причин гордиться такого рода «победой».

А далее Фрейд обсуждает необходимость «удерживать контрперенос на низком уровне», в результате чего аналитику удаётся сохранять индифферентность по отношению к любовным желаниям пациентки. Фрейд настойчиво предостерегает от искушения отдаться нежным чувствам по отношению к пациентке: «Мы не настолько хорошо владеем собой, чтобы в какой-либо момент не перейти границы, сохранять которые намеревались». В этой статье Фрейд также говорит об «особом классе женщин», в лечении которых попытка «сдержать в аналитической работе перенос в любви, не удовлетворяя его» не удаётся, так что врачу ничего другого не остаётся, как прекратить лечение:

«Я говорю о женщинах, наделённых элементарной страстностью, не выносящих никаких суррогатов, детей природы, не желающих замещать Материальное Психическим, доступных, по словам поэта, только „логике супа с аргументами клёцками“».

Поэт, на которого ссылается Фрейд — Хайнрих Хайне (Гейне). В его стихотворении Die Wanderratten (Канализационные крысы) есть такие строки: «Голодный желудок понимает лишь логику супа с аргументами в виде клёцок». Интуитивно Фрейд схватил здесь оральную обусловленность такой страсти, не способной признать символический характер аналитических взаимоотношений. Покровительственная установка, с которой Фрейд высказывает свои мысли, и ссылка на оральную деструктивность канализационных крыс указывают на сбивающий с толку, непонятый контрперенос, на опасность, которую Фрейд пытался заглушить обесценивающей формулировкой.

Для защиты от воздействий переноса Фрейд советовал аналитикам сохранять строго нейтральную установку. В уже упоминавшейся статье 1912 г. Фрейд в качестве образца назвал требования, предъявляемые к хирургу, а в качестве идеала — функцию зеркала. Фрейд выступал за то, чтобы при проведении психоаналитического лечения врач, наподобие хирурга, отодвигал в сторону «свои аффекты и даже человеческое сострадание», придерживаясь только одной-единственной цели, а именно, насколько возможно искусного проведения операции. Обоснование требующейся от аналитика «холодности чувств» лежит в том, «что этим для обоих участников создаются наилучшие условия: для врача — желательное бережное отношение к аффективной жизни, для больного — наивысшая степень помощи, которую мы можем предоставить». А несколькими страницами далее мы встречаем метафору о зеркале: «Врач должен оставаться непроницаемым для анализируемого пациента и как зеркало ничего другого не показывать, кроме того, что было поведано пациентом».

Фрейд испытывал большую тревогу, так как опасался, что в результате перехода границ его первыми учениками психоанализ будет дискредитирован и станет подвергаться ещё большим нападкам. Поэтому одна из запланированных им работ о контрпереносе не смогла быть опубликована и распространялась только «между нашими» (так Фрейд 31. 12. 1911писал в письме Юнгу).

Естественно, что фрейдовское требование к коллегам-аналитикам как можно сильнее устранять свою собственную эмоциональность, чтобы полностью и целиком концентрироваться на бессознательной сфере пациента, следует рассматривать с учётом его тревог за будущее психоанализа. И, тем не менее, мы здесь в принципе встречаемся с неаналитическим и парадоксальным советом. Так как это приводит не только к подавлению и игнорированию важных областей; скорее всего, такой подход противоречит также аналитической теории и опыту, так как защищаемый материал (в нашем случае отщепляющаяся эмоциональность аналитика) будет возвращаться с ещё большим напором и интенсивностью (Brenman Pick., 1985, стр. 39).

Как пишет Hinshelwood (1994, стр. 224), этот совет побудил многих аналитиков считать, что корректное отношение к своим чувствам будет заключаться в их полном устранении. В конце 40-ых годов началась критика механической концепции, опирающейся на метафору пустого экрана, а также заидеализированных метафор хирурга и зеркала, установок, характеризующихся холодным, искусственным дистанцированием от пациента.

Паула Хайманн

На долю Паулы Хайманн приходится заслуга выставить в новом свете контрперенос, считавшийся ранее помехой. В статье, написанной в 1950 г., которую она прочитала в 1949 г. на 16-ом Международном Психоаналитическом конгрессе в Цюрихе, Хайманн рассматривает контрперенос в качестве конструктивного элемента, который можно плодотворно использовать в аналитической работе. Хотя схожий подход был представлен и другими авторами, её работа считается пионерской.

Хайманн начинает статью следующими словами:

«Эта небольшая работа о контрпереносе была вызвана к жизни особым отношением студентов, участвовавших в моих семинарах и проходивших у меня контрольные анализы. Я была поражена широко распространённым среди кандидатов в психоаналитики мнением о том, что контрперенос ничем другим, кроме как источником неприятностей, якобы быть не может. Многие из кандидатов в психоаналитики чувствовали за собой вину и пугались, если замечали у себя какие-либо чувства по отношению к своим пациентам; а, следовательно, вынуждены были избегать эмоциональных реакций, чтобы соответствовать идеалу полной бесчувственности и „дистанцированности“» (1950, стр. 81).

В статье, написанной позднее (1960), Хайманн добавляет, что цели холодной невовлечённости часто пытаются достигнуть тем, что не замечают или не комментируют позитивный перенос, в то время как элементы негативного переноса произвольно выхватываются и в утрированной форме интерпретируются. Но как раз большая часть враждебности, на которой делается особый акцент, обусловливается такого рода отвержением и непониманием пациента.

Этому подходу к контрпереносу Хайманн противопоставляет своё видение, показывая, что в аналитических взаимоотношениях задействованы две персоны, каждая из которых переживает определённые чувства. Поэтому целью обучающего анализа не может быть превращение психоаналитика в механистически функционирующий мозг, который выдаёт интерпретации на чисто интеллектуальной основе. Скорее всего, обучающий анализ должен помочь будущему аналитику выдерживать свои эмоции, а не душить их или отвергать (1950, стр. 81; 1960).

Хайманн выставляет тезис, согласно которому чувства контрпереноса могут приносить помощь в понимании пациента и его переноса. Эмоциональный отклик аналитика на своего пациента представляет собой важный инструмент в психоаналитической работе, это «исследовательский инструмент, нацеленный на бессознательную сферу пациента» (1950, стр. 81). Поэтому наряду со «свободно витающим вниманием аналитик нуждается в достаточно гибкой (вибрирующей) эмоциональности» (стр. 82), чтобы удавалось следовать как за чувствами пациентами, так и за своими собственными бессознательными фантазиями. Если психоаналитик не будет обращаться за советом к своим чувствам, его интерпретации окажутся «убогими».

В статье по технике лечения, написанной в 1912 году, Фрейд сравнил ситуацию аналитического восприятия с моделью телефона. Как приёмник превращает поступающие электрические импульсы обратно в звуковые волны, так и бессознательная сфера врача должна быть способна в сообщённых пациентом дериватах бессознательного выявить материал, пребывающий в бессознательной сфере. Для этого психоаналитик должен посредством свободно витающего внимания обратить своё собственное бессознательное в качестве воспринимающего органа на бессознательную сферу анализанда. В своей собственной бессознательной сфере каждый человек обладает инструментом, посредством которого может удаться интерпретация проявлений бессознательной сферы (Фрейд, 1913). Итак, основополагающей гипотезой Фрейда является то, что бессознательная сфера аналитика может понимать и интерпретировать бессознательную сферу пациента. Правда, Фрейд не поясняет, каким образом и каким путём осуществляется такое понимание и интерпретация.

Хайманн исходит из того, что немалую роль при этом играют эмоции, так как психоаналитик вначале отвечает на бессознательные послания своего пациента переживаемыми им эмоциями. Психическое взаимодействие между анализандом и аналитиком, осуществляющееся на довольно глубоком уровне, на поверхности проявляется в форме эмоций, которые аналитик может воспринять. Это «наиболее динамичная форма, в которой сообщения пациента достигают психоаналитика» (1950, стр. 82). Частенько чувства, пробуждаемые у аналитика, оказываются ближе ядру явления, чем все его размышления, так как бессознательный способ восприятия бессознательной сферы пациента, происходящий посредством эмоциональных реакций психоаналитика, оказывается более чётким и предшествует сознательному пониманию складывающейся ситуации. Непосредственный эмоциональный отклик психоаналитика является важным указанием на бессознательные процессы, происходящие с пациентом, «ключом» к его бессознательному (стр. 83). Поэтому контрперенос аналитика является не только существенной составной частью аналитических взаимоотношений, но прежде всего «творением пациента», частью его личности4.

Конечно, психоаналитик может воспринимать только свои собственные чувства. Хотя пациент и провоцирует их появление, он не просто так вводит их в аналитика. И ещё далеко не ясно, что означают чувства контрпереноса у аналитика, их не так-то легко интерпретировать однозначно; бессознательное пациента, обнаруживающееся в чувствах аналитика, должно ещё быть разгадано аналитиком в рамках анализа своего контрпереноса. Так, например, Hinshelwood, R. D. (1989, стр. 118) указывает на то, что в обнаруживаемом аналитиком контрпереносе выявляются не только спроецированные пациентом чувства, но и в такой же степени последствия своей собственной защиты, направленной против осознания этих чувств. Ханна Сегал высказала идею о том, что контрперенос является «лучшим из всех слуг и худшим из хозяев» (1981). Бессознательные процессы доминируют не только в переносе, но и в контрпереносе тоже, главная часть контрпереноса, также как и переноса, всегда является бессознательной. Воспринимаемое нами оказывается лишь сознательными дериватами. Задачей психоаналитика является попытка наблюдать и понимать свои реакции, не позволяя чувствам брать верх. И всегда очень сильным оказывается побуждение идентифицироваться с контрпереносом, отреагировывая его скрыто или открыто.

В конце своей статьи Хайманн предостерегает (1950, стр. 83 и след.), что рассматривание контрпереноса в том виде, в котором она его представила, оказывается не простым делом. Аналитик должен иметь доступ к своим собственным инфантильным конфликтам и страхам, дифференцируя их от конфликтов пациента, чтобы не приписывать ему того, что на самом деле относится к аналитику. А в более поздней статье о контрпереносе (1960) Хайманн специально предостерегает от дачи некритичных интерпретаций, спровоцированных чувствами, когда некорректно ссылаются на чувства в контрпереносе.

В недавней статье по эротическому контрпереносу Бриттон (2003) рассказывает о периоде своего обучения в Тэвистокской клинике и Британском Психоаналитическом обществе в 70-ые годы. Особенно полезными в аналитическом обучении оказались статьи Хайманн по использованию контрпереноса, им отводилось много места. То, что ранее рассматривалось в качестве опасного осложнения анализа, для поколения Бриттона оказалось надёжным инструментом. Во всех трёх группировках Британского общества на клинических семинарах в качестве источника понимания запрашивается и используется контрперенос. Правда, Бриттон предостерегает, что в то время расщепление ядра, которое вначале ассоциировалось с атомной бомбой, стало источником домашнего электричества, то есть считалось как бы укрощённым и неопасным, пока не произошла чернобыльская катастрофа. Бриттон упоминает о нарушениях в работе с контрпереносом со стороны Masud Khan, происшедших много лет спустя после эротических инсценировок, и злоупотреблений любовью в переносе, заставивших Фрейда ввести понятие переноса. Бриттон считает, что хотя мы научились более умело использовать контрперенос для углубленного понимания наших пациентов, «существуют вещи, которые не меняют своей природы. Даше если мы теперь располагаем большей информацией о тиграх, они от этого не становятся менее опасными».

Хайнрих Раккер

Примерно в то же время, что и Хайманн, но независимо от неё, проблемой контрпереноса интенсивно занимался Хайнрих Раккер5. В книге, вышедшей на испанском языке в Аргентине (1959 г.), собраны работы, написанные в 1948–1958 гг., в которых разбросана огромная масса идей.

В предисловии Раккер пишет, что столь большое внимание контрпереносу он уделил потому, что контрперенос играет важную роль в аналитическом процессе, хотя до недавнего времени был «золушкой психоаналитических исследований», «чуть ли не неприкасаемой темой»:

«Стало ясно, что научное замалчивание феноменов и проблем контрпереноса является серьёзным препятствием для обнаружения и понимания переноса. Контрперенос является живым откликом на перенос, а когда он осуждён на молчание, тогда перенос не может формироваться в полной мере для того, чтобы подвергнуться анализу».

Раккер задаётся вопросом, почему контрперенос так редко обсуждается, почти не упоминается в историях болезней и научно излагается явно убого. Раккер приписывает это сопротивлению, прежде всего ориентации на ирреальное представление о психическом здоровье, что приводит к тому, что контрперенос рассматривается как «ребёнок, которого родители вынуждены стыдиться» (1953 [1948])6. Один из мифов представлен в вере в то, что анализ проходит между двумя людьми: больным и здоровым. В действительности же мы имеем дело с двумя личностями, Я которых испытывает на себе воздействие Оно, Сверх-Я и внешнего мира; каждый из участников наделён присущими ему зависимостями, страхами и патологическими механизмами защиты, «продолжая всё ещё оставаться ребёнком, окружённым своими внутренними родителями» (1957 [1953]). Когда нам удаётся это понять и признать, тогда нам удаётся лучше принимать, проверять и прорабатывать наш контрперенос.

Если Фрейд поместил понятие переноса вне аналитических взаимоотношений, рассматривая его как нечто Эндопсихическое, вносимое пациентом так сказать автоматически в аналитические взаимоотношения, оказывая на них огромное влияние, то Раккер не устаёт делать особый акцент на межличностном измерении в аналитических процессах.

Уже в статье, написанной в 1948 году7, Раккер обнаруживает в контрпереносе ключ для углубленного понимания пациента (что Паула Хайманн делает на год позже). Раккер выделяет три значения контрпереноса:

— Помощь в восприятии бессознательных процессов, происходящих с анализандом, правда, здесь возможно искажение и появление помех;
— Контрперенос оказывается опасным, когда воспринятое пробуждает невротические реакции;
— Контрперенос оказывает воздействие на поведение аналитика, соответственно влияя на образ, который пациент делает об аналитике и его психической конституции.

Таким образом, контрперенос тоже оказывает воздействие на перенос. К этому важному пункту Раккер возвращается в другой работе, написанной в 1953 году, дополняя его:

«Можно сказать, что перенос является проявлением отношения к фантазийному (и реальному) контрпереносу аналитика. Как контрперенос является психическим откликом на фантазийный (и реальный) перенос аналиизанда, так и перенос является откликом на фантазийный (и реальный) контрперенос аналитика» (1957 [1953]).

В этом смысле не только контрперенос является творением анализанда, но и перенос в определённом смысле также является творением аналитика, а этим существенной составной частью его внутреннего и внешнего миров (1958 [1956]). Поэтому существенную часть анализа переноса, по мнению Раккера, составляет выявление и анализ фантазий, пробуждаемых у анализанда реакциями контрпереноса своего аналитика и взаимосвязанными с ними переносами. И опять же выявление фантазий анализанда, спровоцированных контрпереносом, зависит от того, насколько аналитику самому удаётся обнаруживать и принимать свой контрперенос (1957 [1953]).

Таким образом, Раккер исходит из того, что психоаналитик втягивается во внутренний межличностный и эмоциональный мир пациента, как и обратно анализанд — в мир аналитика, и опять же реакции аналитика сказываются на переносе анализанда. Пациент интуитивно схватывает, каким образом аналитик реагирует на него и сообщаемую им информацию, правда, иногда пациент вынужден отрицать такое интуитивное познание из-за появляющейся у него тревоги и желаний избежать чувства вины (1959 [1958]).

Своими идеями Раккер опередил время. Десятилетия спустя Steiner (1993) опишет то, как пациенты непрерывно, частенько испытывая огромную тревогу, занимаются тем, что выясняют, в какое положение они ввели своего аналитика спроецированными на него частями Самости. Раккер выступает за то, чтобы анализ фантазий пациента о состоянии своего аналитика предшествовал анализу внутренних конфликтов пациента, его мотивов и защитных механизмов. Речь здесь идёт об интерпретации на основе своего контрпереноса фантазий пациента, которыми тот по-видимому вызывает у аналитика определённые состояния, а также выявлять какие реальные чувства аналитика, например испытываемые им тревога, вина или опасение, дали на это повод. Такую форму интерпретации Steiner называет «центрированной на аналитике». Jacobs (2001) показывает, что интерпретации, делаемые аналитиком под влиянием не выявленных реакций контрпереноса, оказывают на аналитическую работу огромное воздействие. Пациент интуитивно схватывает ситуацию, правда, частенько всё тут же отрицает, так как принятие ситуации вызвало бы тревогу. Многие негативные реакции пациентов базируются на подавлении воспринятого ими, того, что аналитик бессознательно привнёс в своих интерпретации, частенько кажущиеся содержательными и технически корректными. Другие авторы, особенно представители теории интерсубъективности (см. обзорную статью Paniagua, 1997): исходят из взаимного и симметричного воздействия друг на друга аналитика и анализанда. В концепции аналитической нейтральности они усматривают «грандиозную иллюзию защитного характера», а в интерпретациях — субъективное оценивание аналитиком, которое, прежде всего, свидетельствует о его собственной психической конституции8.

Но назад к Раккеру (1959 [1958]), который уделяет внимание ещё и специфическим чувствам переноса, например тревоге, простирающейся от неопределённого «чувства напряжённости до приступов дикой паники». Здесь Раккер видит задействованными массивные проекции, сильно сказывающиеся на аналитике (вряд ли его подход отличается от позднейшей разработки концепции проективного идентифицирования применительно к контрпереносу). Частым поводом для таких проекций оказываются невыносимые чувства вины, которые пациент вынужден основательно отщеплять и помещать в аналитика. А психоаналитик может почувствовать потребность тотчас возвратить смещённую на него вину, так как и ему с трудом удаётся её выносить. Но как раз такого рода переживания (когда психоаналитик схватывает их и может внутренне прояснить) позволяют психоаналитику понять насколько же трудно для пациента считать эту часть относящейся к своему Я. Степень страха контрпереноса может быть указателем того, каким образом следует дозировать интерпретацию конфликтов вины.

Раккер (1957 [1953]) различает конкордантный (сверхсогласующийся, одинаково направленный) и комплементарный (дополняющий) контрперенос. В конкордантном контрпереносе аналитик может переместиться во внутреннюю ситуацию анализанда и идентифицироваться с ним. Правда это не получится, если психоаналитик отвергает какие-либо части персоны анализанда, следовательно, не сможет в них вчувствоваться. При комплементарном контрпереносе происходит идентифицирование с внутренним объектом анализанда. Так, например, агрессивные выпады анализанда на аналитика могут привести к тому, что тот принимает на себя удар и комплементарно идентифицируется со спроецированным на него злым объектом. Когда психоаналитик не догадывается об этом и не занимается проработкой, он вынужден защищаться, указывая пациенту на его ошибки, пытаясь его отговорить, или реагируя озлобленно и осуждающе. Поэтому при не выявленном комплементарном контрпереносе интерпретации всегда имеют в себе что-то от контр-реагирования. А в конкондартном контрпереносе психоаналитику удаётся погрузиться во внутреннюю ситуацию пациента и понять, почему тот воспринимает его злым. Конечно, предварительно нужно выявить и комплементарный аффект.

Ситуации переноса, которые определяются инфантильными конфликтами и возродившимися архаическими объектами анализанда, пробуждают в бессознательной сфере аналитика инфантильные переживания и позволяют выступить на сцену его собственным архаическим объектам. Когда психоаналитик не осознаёт свой контрперенос и не может посредством осознания дистанцироваться, тогда внутренний мир анализанда находит себе соответствие во внешнем мире. Пациент заново видит себя противопоставленным критикующему, разочаровывающему и мстящему объекту, ситуация детства повторяется (см. Раккер (1957 [1953]). Раккер специально приводит на эту тему пример из супервизируемого им случая.

Вначале сеанса пациентка говорит о испытываемым ею жаре и о других темах, кажущихся женщине-психоаналитику незначительными, почему она и даёт анализандке интерпретацию, что возможно та пока не отваживается заговорить о самой себе. Хотя Ракккер и считает такую интерпретацию верной, в данной формулировке «Вы не отваживаетесь» присутствует критика, вызванная разочарованием аналитика сопротивлением анализандки. Аналитику нужно было попытаться понять, почему анализандка не может «отважиться». Тогда недостаток мужества, на который аналитик указала анализандке, может, например, оказаться откликом на активировавшееся опасное объект-отношение. Аналитик идентифицировалась в контрпереносе с Сверх-Я своей анализандки, не осознавая этого. Потому-то она и дала интерпретацию с позиции Сверх-Я, а этого как раз и следует избегать. Если бы аналитик осознала это, то она бы интерпретировала опасную агрессию, а не проявляла её посредством интерпретации. В дальнейшем ходе сеанса пациентка, почувствовавшая порицание со стороны аналитика, стала осуждать себя за привычку говорить несвязно. Мать и раньше обращала её внимание на это, просто пациентка не прислушивалась к ней. Аналитик связывает сказанное с аналитической ситуацией и спрашивает: «Почему Вы считаете, что я к Вам не прислушиваюсь?». Пациентка отвечает, что она так не думает, так как аналитик хорошо её выслушивает. Раккер комментирует, что бессознательное желание аналитика, чтобы пациентка не оказывала сопротивление, вновь приводит к интерпретации-критике9. Анализандка вновь противостоит объекту, который пытается её заставить отказаться проявлять недоверие. Утверждая о своём доверии, пациентка просто поверхностно подчиняется своему аналитику, хотя в действительно всё остаётся по-старому. Анализантка схватывает невротическую ситуацию своего аналитика, которой и определяется её перенос. В определённой степени анализантка заново противопоставляется своей внутренней и внешней реальности детства, в равной степени повторяя свои прежние защитные мероприятия.

Меляни Кляйн

Важным стимулом к исследованию контрпереноса стало открытие Меляни Кляйн проективной идентификации. Правда, сама она этого не предвидела, вообще относясь с большим скепсисом к той важной роли, которую в английской школе начинал играть контрперенос.

Она даже пыталась удержать Хайманн, бывшую у неё в анализе, от публикации статьи о контрпереносе10. Конечно, это связано не только с расхождениями в области теории, но и с личными мотивами. Кляйн была недовольна тем, что Хайманн не показала ей свою работу перед тем, как доложила её на Цюрихском конгрессе (King, 1989). Она не могла одобрить такой «акт самонадеянности» своей анализантки (Grosskurth, 1986)11. О теоретических различиях. В 1946 году в статье «Заметки о некоторых шизоидных механизмах» Кляйн вводит концепцию проективной идентификации. Кляйн показала, каким образом объект (в нашем случае аналитик) может идентифицироваться с частью Самости, то есть с определённым эмоциональным состоянием пациента. Правда, Кляйн не считала, что аналитик может ощущать спроецированную на него часть. В своей статье Кляйн скорее ограничивалась внутренним миром пациента и описывала процесс, который по её мнению разыгрывается только в его фантазии, следовательно, реального воздействия на объект, вовлечения аналитика не происходит, потому аналитик конкретно сюда и не включается. Так что она не исходит из того, что чувства контрпереноса могут помочь аналитику лучше понять пациента. По мнению Кляйн объект претерпевает частичные преобразования, но только в представлениях пациента, словно бы он обладал частями и качествами, которые пациент вывел из себя и вложил в объект12.

Свой скепсис по отношению к новому подходу относительно контрпереноса Кляйн не скрывала и после доклада, прочитанного Little M. Последняя, также работавшая над проблемой контрпереноса (1951), представила взгляд, что довольно часто пациенты бессознательно замечают существующий у аналитика контрперенос. Если аналитик не признаёт его существование, то и пациент не может верить в существование переноса. В последующем обсуждении Кляйн резко заметила, что доклад Little показал только то, что доктор Little пока нуждается в анализе13. Рассказывают, что Меляни Кляйн грубо отреагировала, когда один из кандидатов проинтерпретировал своё замешательство тем, что это было проявление состояния замешательства, пережитого в лечении его пациентом, которое тот спроецировал в него. Тогда Кляйн сказала: «Нет, мой дорогой, Вы сами находились в замешательстве» ((Bott Spillius, 1988). Этим Кляйн давала понять, что аналитик не должен приписывать пациенту недостатки имеющегося у него понимания, не замечая этим свои собственные промахи, словно бы они были вложены в аналитика пациентом.

Сегодня кляйниански ориентированные аналитики исходят из того, что на контрперенос влияет проективная идентификация пациента. Теория контрпереноса в кляйновской школе основывается на открытии Меляни Кляйн проективной идентификации. Проективная идентификация используется в контексте, придаваемом понятию Меляни Кляйн (1946):

«Фантазируемые атаки на мать в основном проходят по двум линиям: 1) состоят в основном из оральных импульсов, направленных на высасывание и кусание матери, опустошение её тела за счёт похищения хорошего материала; 2) обусловливаются анальными и уретральными побуждениями влечений и связаны с фантазиями выталкивания опасных субстанций (экскрементов) и размещения их в матери (то есть, не интроецирование, а проецирование). А вместе с вредными экскрементами, выталкиваемыми в состоянии ненависти на (или точнее — в) мать проецируются также отщеплённые части Я. Такие экскременты и злые доли Самости не только наносят ущерб объекту, но и позволяют контролировать его, обладать им. А поскольку злые части Самости теперь содержатся в матери, то она воспринимается не в качестве обособленного индивидуума, а как злая Самость. Большая часть ненависти, относящаяся к Самости, в результате этого обращается против матери. Последствием является специфическая форма идентифицирования, обосновывающая прототип агрессивных объект-отношений. Я предлагаю называть такие процессы „проективной идентификацией“. Когда проекция связана с импульсом младенца — причинить ущерб матери или осуществлять над нею контроль, мать ощущается как преследователь».

Проективная идентификация, таким образом, приравнивает объект к отщеплённым и вытолкнутым частям Самости. Проективные процессы обычно чередуются с интроективными. Проникновение в объект, который заполняется агрессивными частями Самости и идентифицируется, бессознательно переживается как деструктивное и сопровождается ощущением, что объект обратно возвращает в субъект насильственные проекции, добиваясь таким способом мщения. Кляйн подчёркивает, что чрезмерное отщепление и выталкивание в объекты внешнего мира своих собственных частей имеет последствием значительное ослабление Я.

Моя аналитическая пациентка, которая частенько мощно меня атаковала, разделывалась с моими интерпретациями и вообще ставила под сомнение дальнейшее проведение психоанализа, в свою очередь непрерывно ощущала нападки на себя, осуждения и проклятия в свой адрес, когда я переставал видеть мир исключительно её глазами. В одном из своих упрёков она выразила описанное Кляйн переживание следующими словами: «Вы как зеркало, чем больше я защищаюсь, тем сильнее пламя, сжигающее меня». Меня непосредственно поразила такая проникновенная метафора. Я попытался прояснить, насколько я (не замечая того) был нечувствительным для её упрёков и попросту освобождался от напряжённости, проецируя назад словно зеркало, так сказать, навязывая ей обратно, или же оставался полностью понимающим, и тогда явление вскоре начинало разыгрываться в фантазии моей пациентки, где атакованный и повреждённый объект мстил за себя уничтожающим способом. Спустя некоторое время пациентка заметила, что она знала, что распыляет яд, но она вынуждена это делать, чтобы найти опору. Такое видение указывает на то, что проективное идентифицирование преследует не только цель вытолкнуть опасные части Самости в объект и этим освободиться от них, но и продолжать поддерживать с ними тесную связь, чтобы не подвергать себя в полном одиночестве атакам своих собственных деструктивных импульсов. По-видимому, тут обнаруживается также смутная догадка моей пациентки, что отщеплённые части Самости делаются приемлемыми посредством принявших их объекта, приводя к душевному равновесию. Позднее я ещё представлю другой фрагмент лечения этой пациентки.

Концепция проективного идентифицирования, созданная Кляйн, расширила Фрейдовское понятие проекции, придавая ему большую глубину. Так как оказалось, что проецируются не только импульсы, но также части Самости, которая в результате расщепляется и ослабляется. А кроме того проецированные части не исчезают после проекции, а воспринимаются так, словно бы они были перемещены в объект, который начинает (в фантазии спроецировавшего их субъекта) играть роли, соответствующие проекции (см. Bott Spillius, 1988).

Леон Гринберг (1962) в небольшой статье рассмотрел случаи, в которых аналитик не только в фантазии пациента, но и фактически приводится к тому, что начинает реагировать так, словно бы присвоил спроецированные на него части пациента. Для таких явлений Гринберг предложил термин «проективное контр-идентифицирование». Сознательно не замечая того, что происходит, аналитик идентифицируется с спроецированными на него частями, переставая чувствовать себя самим собой и ведя себя так, словно бы он действительно принял вытолкнутые части пациента. Гринберг исходит из того (с ним соглашается Ханна Сегал), что особенное насилие этих проективно-инвазивных (-проникающих) явлений связано с переживаниями раннего детства, в которых такие пациенты и сами были подвержены тяжёлым, насильственным проекциям своих родителей (см. также Segal 1981). Процесс задействования этих механизмов можно представлять так, что защищаясь от чрезмерных проективных опасностей, пациенты идентифицируются с вторгающимися качествами своих ранних объектов. Они принимают эти качества, чтобы защититься от них. Я возвращусь позднее ещё раз к этой тематике, когда обращусь к выводам Money-Kyrle.

Уилфред Бион

Уилфред Бион развил дальше концепцию проективной идентификации, связав её с контрпереносом и моделью Containing14.

Если Кляйн (как было изложено) описала проективное идентифицирование прежде всего как насильственный процесс, как прототип агрессивных объект-отношений, посредством которого части субъекта навязываются объекту, то Бион рассматривает проективное идентифицирование не столько в аспекте защиты, сколько как механизм, решающе важный (и даже неизбежный) для психического развития. Бион описывает нормальную, конструктивную форму проективного идентифицирования, служащую коммуникации, сообщение реципиенту, с которым нужно разделить нечто важное, чтобы суметь интегрировать информацию. В качестве «реалистичной активности» проективное идентифицирование направлено на то, чтобы «вызвать в матери те чувства, от которых ребёнок желает избавиться» (1962b). Оно представляет собой основу, на которой покоится нормальное человеческое развитие (1959)15. Когда отказывают в использовании проективной идентификации, тогда разрушается взаимосвязь матери и ребёнка, что приводит к тяжёлым расстройствам. Когда интенсивные, запредельные для Я чувства не могут помещаться в другую персону, чтобы там исследоваться, то, по мнению Биона подавляется любопытство и своя собственная эмоциональная жизнь становится невыносимой. А тогда от ненависти, адресованной чувствам, до ненависти к жизни остаётся только один шаг16. Бион видит аналитика в функции «улавливающей станции», в качестве контейнера для непроработанных чувственных впечатлений, невыносимой психической напряжённости, ощущений и фантазий, отражающих растерянность и испуг. Такие запредельные чувственные состояния пациенты частенько переживают бессознательно, упаковывая в слова, хотя они могут проявляться также в довербальной и архаичной форме, провоцируя в аналитике появление схожих чувств (Bion, 1955). Аналитик может ощутить угнетённость и чрезмерное утомление, но как раз в такие моменту ему предоставляется возможность узнать о внутренней угнетённости и беде пациента. А когда аналитик остаётся глух к проективному идентифицированию своего пациента, тогда последний остаётся наедине с подавляющими его ощущениями; тогда они не могут разделяться, называться, пониматься и интегрироваться. В отчаянии пациент может попытаться достучаться до своего аналитика посредством всё более мощного проективного идентифицирования, или же в разочаровании сдаться.

Бион (1959) описал лечение, в котором пациент ощущая, что Бион не сможет принять его чувства, пытался с «повышенным отчаянием и насильственностью» навязать их ему. В такой насильственности Бион усматривает реакцию пациента на враждебную защитную установку аналитика. Пациент считал, что «я преграждаю доступ частям его личности, которые он стремился расположить во мне». У Биона было ощущение, что он «становится свидетелем чрезвычайно ранней сцены». Мать пациента реагировала на эмоциональные проявления бэби как предписывали инструкции, что чем-то напоминало «Я не знаю, что делать с ребёнком». Бион продолжает:

«Рассматривая с точки зрения бэби, у неё был страх, что ребёнок умирает, погружён в себя и таким образом должен выживать сам. Но как раз такого рода страх ребёнок и не должен сохранять в себе. Этот страх ребёнок пытался вместе с частью личности, содержащей страх, отщепить и спроецировать в мать… Пациент имел дело с матерью, которая не могла переживать такие чувства, реагируя на них таким образом, что попросту пресекала им доступ или же сама становилась жертвой страха из-за интроекции чувств бэби».

Бион показывает, что крик младенца является особой формой проективной коммуникации, посредством которой мать действительно ощущает боль ребёнка. «Когда ребёнок чувствует, что он умирает, то он провоцирует в матери страх, что он умрёт» (1962b). Если мать способна ощутить страх и горе, не впадая в них, то боль ребёнка может быть прочувствована и продумана, тогда он способен заново принять её в себя в более переносимой форме, так как теперь боль претерпела модификацию. Вот так посредством матери становятся приемлемыми для детской психики непереносимые состояния. А кроме того подобные ситуации позволяют постепенно возникнуть объекту путём реинтроекции в психику младенца, что наделяет пониманием и поддержкой, помогая достичь базальному структурированию Я и психической стабильности. И как следствие расширяются способности ребёнка понимать себя (Hinshelwood 1989; 1994). А когда мать не принимает и не допускает проекции ребёнка, например, его страх умереть, тогда страх смерти теряет всё присущее ему значение. Тогда ребёнок не реинтроецирует боязни умереть, которая стала бы переносимой после того, как побывала в матери, будет ощущаться только «безыменный страх» (Bion 1962b). Такого рода ранние трудности, связанные с нечувствительностью объекта, могут потом приводить к массивному отчаянию по отношению к возможности достучаться до объекта. Тогда механизм проективного идентифицирования используется чрезмерно, или же происходит отступление и разочарование17.

Если обратиться к аналитической ситуации, то Бион считает решающим для развития пациента готовность аналитика принимать тяжёлые, разрушительные и чрезмерные эмоциональные состояния пациента, а также умение «эмоционально отвечать» на них.

Проективная идентификация у каждого аналитика задевает присущий ему собственный внутренний мир, его специфическую эмоциональную чувствительность. Потому-то проективная идентификация и вызывает различные реакции. Тогда теоретические оценки и позиции могут использоваться для того, чтобы обосновать свои установки и готовность к реакциям. Было бы интересно исследовать, каким образом различные подходы к функции проективной идентификации влияют в анализе на интерпретационную работу и развитие пациента. Можно считать, что аналитики, которые скорее видят проективное идентифицирование в аспекте защиты, будут его интерпретировать активнее, быстрее и конфликтнее, что, по мнению Биона, скорее усилит использование проективного идентифицирования, обостряя проблемы, которые после этого будут анализироваться форсированно; процесс, который может непрерывно нарастать. А когда, напротив, проективное идентифицирование скорее представляется в коммуникативной функции и в качестве важной основы человеческого развития, тогда аналитик пытается принять проективное идентифицирование, сохраняя в себе проекции, чтобы разобраться в них. Конечно, при этом аналитик может испытать шок от вызываемых ими интенсивных чувств. Умение их выносить и одновременно оставаться быть привязанным к ищущим помощи и поддержки сторонам пациента может оказаться бесконечно трудной задачей (см. Brenman Pick 1985). Но как раз эти переживания и могут показать аналитику, с какими внутренними дилеммами имеет дело и должен сражаться пациент (там же; а также Racker 1959).

Роджер Money-Kyrle

Идеи, связанные с моделью containment Биона (1959, 1962) и важные нововведения в технику лечения, мы обнаруживаем у Роджера Money-Kyrle (1956).

Он исходит из идеально-типичной модели нормального контрпереноса, базирующегося на контакте аналитика со своим собственным переносом. Для такого контрпереноса характерна установка терпимости и благожелательной нейтральности. В таких случаях можно принимать ассоциации и авербальную информацию от пациента, с пониманием её преобразуя и возвращая пациенту в форме интерпретаций. Этот так называемый нормальный контрперенос исходит из двух фундаментальных побуждений аналитика: 1) из стремления загладить вину, посредством чего он противодействует своей собственной латентной деструктивности и 2) из идентификации со своими внутренними родителями. Бессознательно аналитик до определённой степени рассматривает пациента как своего ребёнка. А частично аналитик идентифицируется с этим ребёнком, репрезентирующим часть его собственной ранней Самости18. Так что из-за повреждённых объектов, из-за необходимости оказания им помощи пациент привязан к внутреннему миру аналитика — аналитик так сказать становится их «актуальным репрезентантом» (Steffens 2003, стр. 127), как и репрезентантом своей собственной ранней Самости. Аналитик приходит посредством этого к желанию заботиться о благополучии пациента, проявляя эмпатию и сопереживание, не втягиваясь эмоционально в его конфликты. Раккер (1959) назвал такую установку конкордантным контрпереносом.

Но наличие нормального контрпереноса, по мнению Money-Kyrle, связано с сохранением непрерывного понимания аналитика, представляя идеал. Когда пациент слишком сильно приближается к определённым аспектам аналитика, которые тот пока не понял и испытывает перед ними страх, тогда понимание отказывает аналитику, и нормальный контрперенос нарушен. Аналитик переживает Не-Понимание как неудачу в своих стараниях загладить вину, а этим возобновление ущерба, причиняемого своим внутренним объектам (см. также Steffens 2003). Money-Kyrle (1956) показал, что фрустрация, вызываемая Не-Пониманием отчаявшегося пациента приводит к подавленности и страху, что ещё больше ограничивает способность понимать. Теперь у аналитика троякая задача:

Если аналитику не удастся всё это выдержать внутри себя, а также допустить Не-Понимание, тогда он всё больше будет ощущать своего пациента как бремя. В таких случаях аналитик может (чтобы защититься от депрессивных страхов) предложить какую-либо форму любви или успокоения. А если он уже потерял веру в возможность загладить вину — отреагировать враждебностью и необдуманно спроецировать назад, причём в таком случае он не только исключает из своей души пациента, но одновременно также аспекты самого себя, например, свою вину, приписывая её теперь пациенту. В любом случае аналитик утрачивает интуицию, так что может опираться исключительно на свои теоретические знания.

Money-Kyrle (1956) подводит теоретический базис под тезис Раккера (1953, 1956), что перенос является ещё и ответом на контрперенос, а этим в определённой степени творением аналитика. Когда аналитик не осознаёт описываемые Money-Kyrle процессы, тогда он не замечает и влияния, которое они оказывают на бессознательную сферу пациента. Money-Kyrle приводит пример из своей практики, когда он обрадовался тому, что сможет избавиться от своего пациента, только оказалось, что этому предшествовало форсированное отвержение со стороны пациента. Когда Money-Kyrle осознал это, ему удалось истолковать своему пациенту, что тот отвергал его из-за того, что чувствовал себя отвергнутым (стр. 33).

В другой, несколько позднее появившейся работе Money-Kyrle (1958) ещё больше углубляет некоторые из этих мыслей. Он описывает проблемы в аналитических взаимоотношениях, которые возникают в связи с обострившейся чувствительностью обоих участников по отношению к проекциям никчемности. Людей, которые имеют сильное желание быть ценными и уважаемыми, именно из-за того, что они боятся неспособности отдавать достаточно и не заслуживают любви, может тяжело поразить проекция никчемности, так как она тотчас вызывает отклик в их собственной Самости.

Money-Kyrle (стр. 350 и след.) описывает такую ситуацию на примере сновидения, который казался пациенту не особенно значимым, так как в нём речь шла лишь о двух соломинках различной длины. Правда, они напоминали о духовом ружье, стреляющем отравленными стрелами, а также о истории ветеринара, который пытался ввести в лошадь лекарство для желудка, пытаясь вдуть порошок ей в глотку. Но лошадь оказалась проворнее и выплюнула его. Здесь пациента неожиданно замечает, что именно так она всегда и переживал психоанализ, правда, она не до конца понимает, что ей ближе: чувствовать то, что пережил ветеринар или то, что ощутила лошадь.

Money-Kyrle выводит, что за навязанностью, присущей этому пациенту, контролировать анализ, стоит специфическая задача, а именно, что аналитику может удаться обнаружить защищаемое, всеохватное чувство ничтожности. Если аналитик действительно не сможет понять этот страх из-за того, что он поразит его в резонирующем неосознаваемом собственном месте, то он испытает замешательство. Защищаясь от своего собственного замешательства и тревоги, аналитик тогда может пытаться отыскать прибежище в теориях, использующихся им механическим и догматическим способом. Тогда он может преждевременно вмешиваться в ход терапии, не умея пережить на деле то, что именно происходит19. Этим аналитик сдвигает своё расстройство на пациента, в результате чего страх последнего оказаться жертвой своих собственных защитных мероприятий, теперь исходящих от аналитика, подтверждается самым худшим образом. Убеждённый в том, что аналитик стремится помогать только самому себе, пациент теряет любую надежду показать ему свои страдания, и оказывается предоставленным «замешательству, болезни, провалам и смерти» (Money-Kyrle, стр. 351).

Чаще всего речь идёт о пациентах, пытающихся контролировать ситуацию, когда они массивно проективно идентифицируются. Ещё детьми они стали (я припоминанию Grinberg 1962) жертвами тяжёлых и насилующих проекций со стороны своих родителей. Использование мощных проективных идентификаций пациентом, который вначале должен обязательно ввести в другого человека порошок, служит тогда также защите от опасных злоупотреблений и преждевременных интерпретаций аналитика, не предоставляющих пациенту никакого свободного пространства. Ключ к избеганию таких трудностей Money-Kyrle (1958) видит в том, что аналитик концентрируется на специфической форме страха преследования, индуцированный его техникой интерпретации, его «Вначале-Нагнетанием». Money-Kyrle выступает за такую форму интерпретации, в которой реакции пациента рассматриваются как ответ на воспринятое им эмоциональное состояние аналитика. Позднее Steiner (1993) сделал на этом акцент и создал специфическую концепцию техники лечения.

На примере случая мы ещё раз проясним некоторые из проблем, описанных Money-Kyrle.

Одна из моих пациенток была твёрдо и непоколебимо убеждена, что мужчины всегда импульсивны и брутальны, а во взаимоотношениях они постоянно борются за власть. После того, как пациентка рассказала сон, в котором её прежний муж убил ребёнка, правда, она тоже в этом участвовала, я преждевременно обратил её внимание на участие пациентки, считая, что обнаружил устранение проекций, взятие на себя ответственности, а этим и шаг вперёд к созреванию. И только позже я заметил, что действовал предвзято, всё больше испытывая неприятные чувства и ощущая затронутость и себя в том образе, в котором она представляла мужчин. Тот аспект сновидения, который я выделил, и значение, которое я ему придал, служило, прежде всего, тому, чтобы избавиться от подавленности, опять возвращая приписываемую мне вину, помогая этим себе. Пациентка защищалась, реагируя мощно и обвиняюще: неужели я больше не понимаю, что она всегда видит себя соучаствующей во всём и что бы не произошло, считает, что лучшего не заслужила. Возникла полная упрёков, мрачная атмосфера, в которой мне пришлось сражаться с отвергающими чувствами и мощной яростью. Словно бы речь шла о жизни и смерти, когда выжить мог только один из нас. То, что я тогда сказал, припоминая прошедшее, имело своею целью единственную функцию — получить для себя отдушину. Я говорил о том, что что-то насильственное царит в пространстве, причём неясно, кто кого насилует. Пациентка была поражена и растерялась, словно бы ей заткнули кляпом рот, убеждённая, что я считаю её окончательно пропащим человеком. По временам она не знала, кем она была, и кто тут говорит. Во мне проявился злокачественный аналитик, который не мог принимать ничего нового, возвращая назад проекции, адресуя их ей, и всё ради спасения самого себя. Если она с возмущением забраковывала мои интервенции, тогда она (в чём она была полностью убеждена) должна была считаться и с другими обесценивающими и ранящими реакциями с моей стороны. На следующем сеансе пациентка рассказала об убитом младенце, которого бросили об стену, и о ещё одном сновидении, в котором её преследовал мужчина с ножом, а потом женщина, которой удалось проникнуть в дверь, которую пациентка ради безопасности держала закрытой на замок.

Замешательство, в которое я попал, помешало мне открыто обратиться к сновидению об убитом ребёнке, чтобы помочь пациентке разобраться в себе. Вначале пубертатного периода пациентку изнасиловал родной дядя, обвинивший во всём её. Это повторилось на сеансе, когда я говорил о том, что неясно, кто здесь кого насилует, чем я фактически стал на место дяди. Она приняла на себя вину дяди, и с тех пор считала себя грязной и пропащей. Через несколько сеансов пациентка сообщила мне, что она всегда казалась себе мерзкой, а когда видела мужчину, пристально её разглядывающего, то не могла избавиться от ощущения себя проституткой. Ей казалось, что её руки переходят в дядины, которые ей нужно прикрыть. «Складывалось впечатление, что все детские чувства навсегда исчезли». Это (то, что больше не существует детских переживаний и безвинной близости) всплыло в сновидении в виде смерти ребёнка, в которой повинна была и пациентка.

Некоторое время спустя пациентка ещё раз показала, как она пережила происшедшее на том сеансе. В огромном возбуждении она рассказала о сеансе лечебной гимнастики, на котором медсестра, которая казалась ей до того хорошо разбирающейся в деле, внезапно вправила позвоночник, не предупредив и не подготовив её. Совершенно безудержно жаловалась она на это как на насильственное вторжение, как на совершенно непостижимое оскорбление. А то, что она никак не могла этому помешать, безмолвно наблюдая за происходящим, она восприняла как унижение, и опять же, как собственный провал.

Этот пример лечения показывает разрушительные последствия, которые имеет для пациента проективное идентифицирование, исходящее от аналитика. Видно, как использование проективного идентифицирования пациентом мешает аналитику, вводя его в замешательство, хотя одновременно открывает ему прямой доступ к внутреннему миру пациента. Замешательство, в которое попадает аналитик, вызывается тем, что он должен соответствовать актуализировавшемуся в переносе объект-отношению.

Майкл Фельдман

Майкл Фельдман (1997) занимается следующим вопросом: почему некоторым пациентам приятно, когда их аналитик справляется с замешательством, спровоцированным не соответствующим ему спроецированным насильственным объект-отношением, оставаясь понимающим и благосклонным, и почему другие пациенты столь долго включают в свою игру аналитика, пока это не подтвердится должным образом. Мы склоняемся к гипотезе (так у Фельдмана, стр. 1000), что пациент, как только ощутит себя понятым, чувствует облегчение в результате контраста между спроецированными в аналитика наказывающими и неодобряющими объект-отношениями и фактическим отношением аналитика, его доброжелательным и понимающим поведением. Однако часто здесь оказывается задействованной «потребность в идентичности», выглядящая парадоксальной и с трудом объединяющейся со страстью к лучшему и более конструктивному опыту.

«Складывается впечатление, что в определённой степени пациент нуждается в соответствии переживаний и поведения аналитика своим собственным бессознательным фантазиям, и что он не способен справляться или с пользой использовать несогласованность, как бы это не выглядело успокоительным для него в наших глазах».

Анне-Мари и Джозеф Сандлеры (1998) тоже выделяют стремление к «твёрдой ориентации на сконструированные нами внутренние объекты» (стр. 176), актуализируя их в переносе.

Я хотел бы представить для наглядности небольшой фрагмент случая, из которого чётко видно, как пациентка в течение одного сеанса колеблется и борется с тем, какой конкретно из образов меня должен быть у неё, какой является достоверным, постоянно пытаясь привести в согласие со своими внутренними паттернами взаимоотношений то, что она находит вовне.

Речь идёт о психоаналитической пациентке, о которой я уже вкратце говорил. Она долгое время воспринимала меня как того, кто превращал её в плохую и унижал, или же был соблазнителем и манипулятором, ведущим с нею свою игру. По временам я ощущал непереносимую втянутость в эту роль, в которую был прочно втиснут как в узкую клетку, испытывая огромное желание освободиться от проекций постоянно осуждающего и манипулирующего объекта, указывая пациентки на имеющиеся у неё искажения и оправдываясь. На самом деле я уже давно идентифицировался с этим объектом (и как раз именно тем, что защищался и пытался отстоять себя) и отреагировал определённые аспекты знакомого пациентке объект-отношения. На одном из сеансов я был в лучшем состоянии вынести и понять проекции, не чувствуя себя навязывающим клеймо и предвзятым. А пациентка в свою очередь не могла больше сохранять образ исключительно критикующего и манипулирующего аналитика, что раздражало её и вело к повторным попыткам видеть меня в знакомых ролях. В начале этого сеанса пациентка заявила, что она вообще не знает, о чём хочет поговорить. Я всё равно не смогу её понять, она задаётся вопросом, зачем она только сюда приходит. Кроме того для неё мучительно то, что всегда должна что-то говорить она. Я, между прочим, интерпретирую и то, что у неё нет надежды, что я что-то понимаю из того, что она говорит, не говоря уже о том, что я вряд ли что могу понять, если она этого хорошенько не объяснит. Она немножко плачет и затем начинает упрекать меня, что её слёзы как раз и есть то, чего я сейчас хотел достигнуть, это и был мой расчёт. Однако она не даст себя поймать. Я интерпретирую, что она вначале почувствовала себя понятой, а своими оскорблениями пыталась защититься от того, что боялась, что полностью окажется в моей власти. То, что я скажу, что она должна защищаться, она переживает как унижение и оскорбление, она полагает, что защищаться должны лишь слабые. Пациентка: «Да собственно мне всё совершенно безразлично; приду я или не приду, живу или не живу». Я отвечаю, что она разочарована и находится в отчаянии, и всё это скрывается за её «совершенно безразлично», так как она не желает испытывать этих чувств, и так как она убеждена, что я тогда буду глядеть на неё свысока. Она неблагоприятно относится к моей попытке во всём разобраться: «это лишь язык Меляни Кляйн». Я и тут толкую, что она должна защищаться, считая мою попытку натянутой. Она возражает, что я её не так понял, а просто считаю её плохой. На моём месте она бы сразу почувствовала, что её критикуют. А если я всё же реагирую пониманием, то это вызывает у неё замешательство. Вначале пациентка не может понять, что она делает со мной, но потом замечает, что моё понимание выступает только на поверхности. (Пациентка замечает здесь различие между своим внутренним и внешним объектом. Вызываемое этим замешательство она может сдержать на какой-то момент, не устраняя сразу обнаружившиеся различия). А потом пациентка говорит, что между нами существует огромная дистанция, так, когда она плакала, я отклонялся назад и считал, что достиг своей цели. Я толкую, что она исходит из того, что мне совершенно безразлично, что происходит с нею, что я думаю исключительно о том, как показать своё превосходно и почувствовать себя на высоте. (Здесь пациентка опять замечает различие между ожидавшейся и моей фактическим реакцией). Так как она полагает, что я опять же должен почувствовать себя раскритикованным. Я возражаю, что она вовсе не критикует, а только описывает ситуацию, в которой чувствует предоставленность человеку, не интересующемуся ею, который думает лишь о себе, для которого она является лишь средством к цели. Конечно же, тогда она должна чувствовать себя ужасно. Я добавляю, что возможно она и должна меня так видеть, чтобы не чувствовать себя зависимой и защититься от последующих разочарований, связанных со мной. Вначале пациентка потрясена и благодарит за сеанс (обходясь теперь без своей обычной иронии или цинизма), чтобы затем добавить: «Конечно, наверняка Вы этого не поймёте» (в результате чего я опять приношусь в соответствие с её объектом, которому не достаёт понимания).

По мнению Фельдмана (1997) отсутствие согласования между внутренней и внешней реальностью может приводить к беспокойству и кажется многим пациентам невыносимым. И, наоборот, складывается впечатление, что достижение «согласования того, что инсценируется во внешнем мире, с тем, что бессознательно присуще объект-отношению» (стр. 1011 и след.) оказывает успокаивающее воздействие. По-видимому, это наделяет чувством уверенности, так как всё хорошо известно. Возвращение проекций к тому же означает соприкосновение с отщеплёнными прежде своими собственными импульсами и связанной с ними виной. Для аналитика крайне необходимо постоянно обращаться к своим рефлексирующим способностям, чтобы на какое-то время освобождаться от повторяющихся инсценировок. Со стороны пациента это может сопровождаться болью и расстройствами, так как неизвестное пространство переживается ужасающим и гадким (стр. 1013).

Свои наблюдения и выводы Фельдман подтверждает, например, ситуацией, сложившейся в детском анализе, который супервизировала Betty Joseph. Я вкратце изложу ситуацию:

Речь идёт о 4-летней девочке, которая недавно в лечении. Она описывается Joseph как запущенный ребёнок, имеющий глубокие расстройства. За несколько минут до окончания сеанса, проходившего в пятницу, девочка хочет забрать свечку. Психоаналитик интерпретирует это как желание забрать с собой симпатизирующую мисс (психоаналитика), а также страх, что для этого остаётся слишком мало времени (три минуты). Маленькая пациентка начинает плакать и считает, что ей нужно взять и несколько других оставшихся свечей, а затем девочка уставилась в окно с пустым и потерянным взором. Аналитик интерпретирует, что пациентка обращает её внимание на то, как было бы ужасно завершить сеанс теперь, а также показывает, что из слов аналитика она возьмёт домой на уик-энд не так уж и много тепла. На это маленькая пациентка кричит: «Заехала! Снимай свою одежду и вали отсюда». Психоаналитик пытается ещё раз проинтерпретировать желания ребёнка отказаться от своих прежних намерений и оказаться посланной на холод. Но девочка возражает: «Перестань меня накручивать, снимай одежду. Ты сама замёрзла. А мне не холодно».

Joseph комментирует, что слова имели для ребёнка конкретное значение расставания на уик-энд — ужасный холод. Такое состояние ребёнок пытался навязать аналитику. Ребёнок даже чувствовал, что конкретно этого достиг, когда утверждал, что холодно аналитику, а вот самой девочке — нет20.

Фельдман видит ситуацию несколько по-другому: хотя проекция в аналитика и позволяет ребёнку сказать, что тот замёрз, а сама девочка — нет, она, тем не менее, замечает, что аналитику тепло, почему и побуждает её раздеться. Ведь только тогда психоаналитик действительно замёрзнет, «и не будет существовать бесконечно мучительной и запутывающей несогласованности между внутренним репрезентантом и соответствующей фигурой из внешнего мира» (стр. 1000).

Здесь можно было бы задаться и проблемными вопросами: какие чувства контрпереноса существовали у аналитика? Не могла ли она действительно быть замёрзшей, когда (вовремя и корректно) говорила об уик-энде? Тогда следовало бы считать, что пациентка не занималась проективным идентифицированием, а воспринимала всё реалистично. На сеансах в пятницу мы частенько говорим об уик-энде, только всегда ли мы проявляет тут эмпатию, не превращаем ли мы всё в рутину? Да даже если аналитик проявил эмпатию, воспринимаясь таковым пациентом, пациентке ввиду её безвыходного положения может действительно быть холодно, она может испытывать глубокое разочарование из-за того, что будет неизбежно покинута аналитиком. И далее: то, что чувствует пациентка и её попытка выразить себя в желании взять свечку, не может ли иметь более глубокий смысл, чем то, что аналитик высказала понятными словами?

Заключительные выводы

Наша попытка разобраться, отрефлексировать и концептуализировать контрперенос, свидетельствует о постоянных усилиях добиться более глубокого понимания аналитических процессов, нас самих и наших пациентов. Если одним из условий нашего существования является непонимание, тогда становится понятной необходимость серьёзных и хлопотливых поисков. Приходится неизбежно сталкиваться с непониманием, неверным пониманием и эмоциональным смятением. Как анализанд, так и аналитик своими личностями отвечают на всё, происходящее в аналитической ситуации, причём с обеих сторон речь идёт большей частью о бессознательных процессах. Складывающиеся взаимоотношения порождаются общим творчеством обоих партнёров. Слова и язык при этом служат не только для того, чтобы наделять скрытым смыслом, но и используются для того, чтобы более или менее тонко побудить другого к действию, обращаясь к нему определённым образом. Как показывает David Tuckett (1997, стр. 205 и след.), это оказывается неизбежным в аналитической ситуации. Невозможно полностью избежать реагирования контрпереносом, которое может быть бессознательным, очень тонким и довольно частым, появляясь в любой интервенции. Оба участника аналитической ситуации опять же сознательно и бессознательно регистрируют ожидания и требования другого, реагируя на них.

Неосознанность этого процесса может проиллюстрировать небольшой случай.

Одной из аналитических пациенток в последнюю неделю перед перерывом на рождество приснился новый шеф, более пожилой мужчина, который похоже задавал задание, писал на доске задачи. Эти задачи должны были решать она и её коллеги до тех пор, пока он не вернётся 8 октября. Она чувствовал себя в тревоге, так как шеф должен будет отсутствовать очень долго, а она не знала, смогут ли они сами справиться с задачами. Я подумал о том, что после рождества мы встретимся 8 января, о её страхах мы говорили до рождества, говорили и о том, что её анализ завершится в марте, что это у нас последний большой перерыв. Она ещё не знает, как будет справляться со своей болью, разочарованием и яростью — эти задачи вызывали у неё тревогу. Когда на следующее утро она пришла на сеанс, казалось что всё забыто. Она мечтает о наступающем уик-энде, который проведёт в родных местах, в то время как сеанс со мной её скорее обременяет, ни одно слово пациентки не напоминало о вчерашнем сеансе.

Я потому столь подробно сообщаю об этом, что не обратил внимание на то, насколько сильно я был разочарован и задет. Мои чувства переноса (конечно, частично здесь сказалось разочарование пациентки, вложенное в меня) ещё не осознавались мною в этот момент. Я сделал интерпретацию (содержание которой было верно), что своими страстными желаниями оказаться в родных местах пациентка оттесняла боль, испытываемую ею от предстоящего перерыва, чтобы больше ни в чём не нуждаться. А затем я неожиданно не смог вспомнить точную дату следующей встречи, о которой мы говорили на вчерашнем сеансе, и нерешительно сказал, что мы конечно же опять увидимся только («я думаю, это будет 8-ое января»), а это почти три недели. Своё разочарование и связанную с ним тревогу, не замечая тогда этих чувств, я незаметно для себя возвратил пациентке посредством того, что не смог вспомнить дату, прозвучавшую на вчерашнем сеансе. После этого пациентка говорила о своих свекрах, которые, скорее всего, на рождество будут каждый день их посещать, что хотя приветствовалось мужем, ей было почти не переносимо, а затем совершенно неожиданно пациентка спросила у меня, не расскажу ли я о себе. Только здесь я понял (своим необычным вопросом она обратила моё внимание на это), что совершенно забыл дату, о которой шла речь на прошлом сеансе. Я возразил, что она наверняка раздражена и разочарована из-за того, что я забыл важную дату, и что она (из-за того, что не могла такого понять) попросила меня рассказать о себе. Только теперь, после того как я бессознательно отреагировал своё разочарование, мне стало ясно, что я (как и она) чувствую себя отодвинутым в сторону, когда она с трепетом говорит о родных местах, никак не связывая это с прошлым сеансом и болью за предстоящий перерыв.

Этот фрагмент также является примером того, что контрперенос часто осознаётся лишь после трансформации в действие. Инсценировка контрпереноса оказывается тогда предпосылкой для его восприятия и осознания21.

Tuckett (1997) считает, что взаимная вовлечённость (enactment) важна для живого аналитического процесса. Анализ не может функционировать без того, чтобы анализанд и аналитик не заглядывали друг другу в душу. Только тогда собственно и возможно кое-что узнать о глубоких бессознательных идентификациях и примитивных уровнях функционирования, о чём потом можно беседовать. А в другом случае придётся оставаться на уровне поверхностных разговоров, ограничиваясь консультациями и интеллектуальной беседой. Только обмен мыслями в таком случае не будет достигать уровня довербального опыта, а чисто когнитивный процесс не приведёт к каким-либо серьёзным улучшениям в этой области.

Конечно отреагирование переноса и контрпереноса (об этом не стоит забывать) тоже может приводить к ре-травматизациям, если оно остаётся бессознательным, когда не вскрывается его значение. А ещё чувства триумфа, испытываемые пациентом при сознательном или бессознательном использовании белых пятен своего аналитика, когда пациент может довести аналитика до ощущения провала, могут иметь своим последствием нарастание вины, появление тревоги из-за обесценивания и потери равновесия и надежды.

Несмотря на огромные знания того, как нужно использовать контрперенос для более глубокого понимания пациентов, клиническое обращение с ним продолжается оставаться трудным. Задача психоаналитика заключается в превращении своих собственных чувств и реакций в объект концентрации внимания, пытаясь зарегистрировать и понять возникающие проблемы22. Возможно, труднейшей задачей здесь будет выявление истоков чувств контрпереноса, возникают ли они скорее в пациенте или в аналитике, то есть способность дифференцировать свои собственные конфликты от конфликтов пациента. В результате наблюдения своей субъективной встречи с пациентом с третьей позиции возникает особое тригональное пространство (Britton 2003), в котором возможен психический рост. Правда, на время он может быть прерван бессознательными инсценировками, в которых задействованы оба участника, но это отнюдь не означает окончательного краха.

Britton (стр. 127) обращает внимание на ещё один важный пункт. Мы вынуждены опираться, прежде всего, на позитивный контрперенос, чтобы быть способными выносить периоды отвержения и обесценивания нас пациентами, сдерживая нашу ненависть. Его словами я хотел бы закончить:

«Если мы исходим из того, что позитивный перенос в принципе является естественным, как и любовь детей к своим родителям, почему бы нам не исходить из того, что преимущественно положительный контрперенос тоже является естественным, как и любовь родителей к своим детям?»


Литература

Примечания

  1. «Она естественно преследовала цель соблазнить меня, что я рассматривал неуместным». Это письмо Юнг написал только после того, как Шпильрейн 30. 5. 1909 обратилась за помощью к Фрейду, а тот передал это письмо Юнгу с просьбой разъяснить суть дела. И только позже, 21. 6. 1909, под давлением дальнейших писем, написанных Шпильрейн Фрейду, Юнг вынужден был признаться в грехах, которых не смог избежать при лечении Шпильрейн, оказавшись в большой степени повинен в появлении у своей пациентки далеко идущих надежд.
  2. Ференци влюбился в свою пациентку Эльму, дочь своей возлюблённой. Ему пришлось просить Фрейда взять её на анализ.
  3. Тогда ещё не было женщин, работающих психоаналитиками. В Венском Психоаналитическом обществе, известном большой долей женщин, в 1914 году среди 34 членов было только три женщины. В 1910 году, на Втором Психоаналитическом конгрессе в Нюрнберге, Фрейд начал свой вступительный доклад обращением «Господа!».
  4. Ещё дальше заходит Раккер (1956), об исследованиях которого мы будем говорить далее. Он указывает, что и перенос тоже в определённой степени является бессознательным творением психоаналитика, а этим «существенной составной частью его внутреннего и внешнего мира».
  5. Раккер родился в Польше, изучал в Вене психологию, музыку и медицину и начал там проходить обучающий анализ. Из-за вторжения нацистов в Австрию Раккер вынужден был эмигрировать. Он уехал в Буэнос-Айрес, где в 1947 стал членом Аргентинского Психоаналитического общества, а в 1951 — обучающим аналитиком. Важнейшими работами Раккера, имеющими фундаментальное значение, являются исследования контрпереноса. Умер Раккер рано и неожиданно в возрасте 50 лет (1961 г.).
  6. В квадратных скобках указывается год, в котором статья была прочитана Раккером в качестве доклада.
  7. Доклад был прочитан на конференции Аргентинского Психоаналитического общества, но опубликован в International Journal лишь в 1953 году.
  8. Как пишет Шмидт-Хеллерау (2002), такой утрированный способ видения следует рассматривать как реакцию на холодную анализирующую технику, свойственной американской эго-психологии, игнорирующей взаимоотношения; это видение характерно, прежде всего, для концепции интерсубъективности (США).
  9. Альтернативной интерпретацией могла бы, например, быть следующая: «Думаю, Вы чем-то поражены и чувствуете, что я плохо отнесусь к тому, что Вы будете говорить о посторонних вещах. Поэтому Вы теперь сомневаетесь в своём стиле говорить, хотя Вы сомневаетесь и в том, действительно ли я слушаю Вас».
  10. По-видимому, Хайманн ответила: «Вы что же считаете, что для меня больший удовольствием будет всю мою жизнь стоять в Вашей тени?» (Grosskurth, 1986, стр. 477).
  11. С перерывами в период с 1935 по 1953 год Хайманн находилась в анализе у Меляни Кляйн и считалась представительницей кляйнианской школы. Информация Grosskurth (1986, стр. 479 и след.) позволяет сделать вывод, что после смерти сына Ханса и размолвок с дочерью Мелиттой Шмидеберг Кляйн навязала Хайманн прохождение у себя анализа, на что Хайманн поддалась. Год 1949, когда Хайманн прочитала доклад о контрпереносе на Цюрихском конгрессе, сама Хайманн рассматривает началом разрыва отношений с Меляни Кляйн (King, 1989), а полный разрыв произошёл в 1953 году, о чём публично стало известно в 1955 году.
  12. Поражает то (а это опять же говорит о личностном конфликте между Хайманн и Кляйн), что Хайманн ни в одном месте статьи не ссылается на проективную идентификацию. Когда речь идёт о проекциях пациентов, то Хайманн пишет о проекциях «на» аналитика (Heimann, 1950, стр. 83), а не использует написание, предложенной Кляйн (1946) — проекциях «в» аналитика. Конечно, в первоначальной концепции для доклада (1946) ещё нет упоминания самого термина «проективная идентификация». Он появляется только в версии 1952 года, когда Кляйн добавляет следующее предложение: «Я предлагаю назвать эти процессы понятием проективная идентикация» (Bott Spillius, 1988).
  13. Вспоминая то время Little пишет: «Наверное, у неё».
  14. Бион принадлежит ко второму поколению кляйнианских аналитиков, считаясь оригинальным, своевольным и оспариваемым мыслителем, который натолкнулся на отвержение отчасти из-за своего абстрактного, иногда с трудом понимаемого стиля письма. Автор его автобиографии Andrea Gysling (The Long Weekend, 1995) считает, что используемый им формализованный язык может объясняться страхом позора и стоит на службе самосохранения. Уж слишком часто Бион был высмеиваем, не принимаем всерьёз. Она пишет: «Рана одиночества имела своим последствием незатихающий интерес Биона к сущности коммуникации и ко всему, что каким-либо образом связано с взаимоотношениями людей, а также с атаками на эти взаимоотношения».
  15. Бион (1962а) исходит из того, что благополучие и избегание страданий как матерью, так и ребёнком зависит от складывающихся между ними взаимоотношений, причём не только ребёнок, но и мать черпают пользу от удачных взаимоотношений, стимулируя духовный рост. Правда, я ограничусь описанием воздействия удавшихся (или неудавшихся) отношений на ребёнка.
  16. Этим может объясняться особый феномен, когда родившийся здоровым детдомовский ребенок, несмотря на адекватное питание и гигиену, не развивается, худеет, становится апатичным и под конец умирает (Шпиц 1954). Шпиц среди всего прочего объясняет это тем, что при отсутствии объект-отношений и накоплении аффективных агрессивных стремлений невозможно найти цель (а это означает отсутствие объекта, в который может быть вложена агрессия в смысле Биона, объекта, который может её принять и выдержать). Так что ребёнку ничего другого не остается, как направить агрессию на самого себя в качестве единственного имеющегося значимого объекта. Дети разбивают свою голову о решётку кроватки, барабанят кулачками по голове и вырывают из неё пучки волос.
  17. Такие сцены с не способным резонировать визави часто появляются в научно-фантастических фильмах, прежде всего между экипажем космического корабля и бортовым компьютером, от которого экипаж зависит в любых обстоятельствах. От нечувствительной сущности в форме компьютера человеку приходится защищаться, безо всяких шансов на успех. Так бортового компьютера в фильме Ridley Scott «Инопланетянин» зовут «Мать». Компьютеру чужд страх смерти, его ничего не задевает вплоть до последней секунды. Отчаяние людей, их мольбы, страдания, захлёбывающиеся, прерывающиеся голоса никак не отражаются на нём.
  18. Конечно же, невозможно представить в другом человеке что-то такое, чего бы не существовало в нас (Money-Kyrle, 1958, сноска на стр. 346). В этом смысле Hinshelwood (1989, стр. 406) пишет, что психоаналитикам хорошо известно, что интерпретация, даваемая ими, с таким же успехом может быть адресована и к ним самим.
  19. По-видимому, Money-Kyrle (1958, стр. 348) считает важнейшей причиной ошибок и заблуждений психоаналитика тревогу и нетерпимость по отношению к неизвестности и Не-знанию. Когда же он способен вынести своё мучительное состояние Не-понимания, то он может перейти к исследованию его причин. Поэтому толерантность к Не-пониманию является одной из предпосылок к способности понимать. По мнению Биона (1962b) любое познание имеет свои истоки в мучительном переживании отсутствия страстно желаемого объекта.
  20. Описанный фрагмент случая послужил Joseph также в качестве образца того, как проективное идентифицирование приводит к опустошению личности, что доказывается пустым и потерянным выражением лица маленькой пациентки.
  21. Было бы вообще неплохо исследовать, не является ли неизбежным правилом то, что трансформация контрпереноса в действие предшествует его осознанию.
  22. В этом проявляется существенное различие ролей аналитика и анализанда, в этом отношении аналитические взаимоотношения не являются симметричными.

  23. Bion, W. R. (1955): Language and the schizophrenic / M. Klein, P. Heimann, R. Money-Kyrle (ed.): New Directions in Psycho-Analysis. London (Tavistock) 1977, 220–239.
  24. Bion, W. R. (1959): Нападение на связи / E. Bott Spillius (ed.) (1988)
  25. Bion, W. R. (1962a): Учение через опыт
  26. Bion, W. R. (1962b): Теория мышления / E. Bott Spillius (ed.) (1988)
  27. Bott Spillius, E. (ed.) (1988): Меляни Кляйн сегодня.
  28. Brenman Pick, I. (1985): Проработка в контрпереносе
  29. Britton, R. S. (2003): Эротический контрперенос // EPF-Bulletin 57
  30. Carotenuto, A. (Hg.) (1980): Tagebuch einer heimlichen Symmetrie. Sabina Spielrein zwischen Jung und Freud. Freiburg i. Br. (Kore) 1986.
  31. Feldman, M. (1997): Проективная идентификация: включённость аналитика
  32. Freud, S. (1910): Die zukiinftigen Chancen der psychoanalytischen Therapie / GW VIII, 104–115.
  33. Freud, S. (1912): Ratschlaege fur den Arzt bei der psychoanalytischen Behandlung / GW VIII,
    376–387.
  34. Freud, S. (1913): Die Disposition zur Zwangsneurose / GW VIII, 442–452.
  35. Freud, S. (1915): Bemerkungen ueber die Uebertragungsliebe / GW X, 306–321. SA Ergaenzungsband zur Behandlungstechnik, 217–230.
  36. Freud, S. (1974): Sigmund Freud/C. G. Jung, Briefwechsel. Hg. v. W. McGuire und W. Sauerlaender. Frankfurt/M. (Fischer) 1984.
  37. Grinberg, L. (1962): On a specific aspect of countertransference due to the patient’s projec-tive identification // Int. J Psychoanal 43,436–440.
  38. Grosskurth, P. (1986): Меляни Кляйн. Её мир и творчество
  39. Heimann, P. (1950): On counter-transference // Int. J Psychoanal 31,81–84.
  40. Heimann, P. (1960): Counter-transference / M. Tonnesmann (ed.) (1989), 151–160.
  41. Hinshelwood, R. D. (1989): Словарь кляйновского психоанализа
  42. Hinshelwood, R. D. (1994): Практика кляйновского психоанализа
  43. Jacobs, T. J. (2001): On misreading and misleading patients: Some reflections on communications, miscommunications and countertransference enactments // Int. J Psychoanal 82, 653–669.
  44. Joseph, B. (1987): Projective identification: clinical aspects / J. Sandler (ed.): Projection, Identification, Projective Identification. Madison, Ct (IUP), 65–76.
  45. Kerr, J. (1994): Необычайно опасный метод: Фрейд, Юнг и Сабина Шпильрейн.
  46. King, P. (1989): Paula Heimann’s quest for her own identity as a psychoanalyst: an introductory memoir / M. Tonnesmann (ed.), 1–9.
  47. Klein, M. (1946): Заметки о некоторых шизоидных механизмах
  48. Little, M. (1951): Counter-transference and the patient’s response to it // Int. J Psychoanal 32, 32–40.
  49. Money-Kyrle, R. (1956): Нормальный контрперенос и возможные отклонения
  50. Money-Kyrle, R. (1958): The process of psycho-analytical inference / D. Meltzer u. E. O’Shaughnessy (ed.): Collected Papers. Strath Tay, Perthshire (Clunie Pr.) 1978, 343–352.
  51. Paniagua, C. (1997): Концепция интерсубъективности — критические заметки
  52. Racker, H. (1953 [1948]): Невроз контрпереноса
  53. Racker, H. (1957 [1953]): Значение и возможности использования контрпереноса
  54. Racker, H. (1958 [1956]): Психоаналитическая техника и бессознательный мазохизм аналитика
  55. Racker, H. (1959 [1958]): Классическая и современная техника психоанализа
  56. Racker, H. (1959): Перенос и контрперенос
  57. Sandier, J., u. A. -M. Sandier (1998): Внутренние объект-отношения
  58. Schmidt-Hellerau, C. (2002): Das Ich, der Analytiker und die analytische Beziehung.
  59. Ueberlegungen zur gegenwaertigen amerikanischen Psychoanalyse // Psyche — Z Psycho-anal 56, 657–686.
  60. Segal, H. (1981): Бред и художественное творчество
  61. Spitz, R. A. (1954): Возникновение первых объект-отношений
  62. Steiner, J. (1993): Зоны для психической регрессии
  63. Tonnesmann, M. (ed.) (1989): About Children and Children-No-Longer. London/New York (Routledge).
  64. Tuckett, D. (1997): Mutual enactment in the psychoanalytic situation / J. L. Ahumada et al. (ed.): The Perverse Transference and other Matters. Northvale, N. J. /London (Jason Aronson), 203–216.