Деструкция как причина возрождения

Статья Сабины Шпильрейн публикуется по. Die Destruktion als Ursache des Werdens. «Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen», том IV, 1912 г., 465–503 стр.

В моих исследованиях сексуальных проблем меня особенно занимал один вопрос: почему одно из мощнейших сексуальных влечений, стремление к продолжению рода, наряду с априори ожидаемыми положительными чувствами предоставляет приют негативным эмоциям, таким как страх и отвращение, если они по сути своей должны быть преодолены, чтобы в итоге прийти к позитивным действиям. Существование негативного отношения к сексуальной деятельности особенно поражает у невротиков. Насколько мне известно, отдельные исследователи пытались отыскать этому объяснение, обращаясь к нашим нравам и воспитанию, стремящемуся удержать сексуальное влечение в строгих традиционных рамках, и потому обучая каждого ребёнка рассматривать реализацию сексуального желания в виде чего-то плохого и запретного. А внимание некоторых часто привлекает связанное с сексуальными желаниями представление о смерти, хотя смерть прежде всего рассматривается в качестве символа морального падения1 (Штекель2). Гросс выводит чувство отвращения перед выделяющимися сексуальными продуктами из их близости, из пространственного сосуществования с мёртвыми выделениями (калом). Фройд сводит сопротивление и страхи в этой области к результату вытеснения обычно позитивно окрашенных чувств и желаний. Ойген Блойлер видит в защите от сексуальных желаний необходимый негатив, которые обязательно должен существовать и для позитивно окрашенных представлений (см. статью Блойлера Der Sexualwiderstand / Jahrbuch, Bd. V, 1913, S. 442–52). У Юнга я нашла следующее место:

«Это страстное желание, то есть либидо, имеет две стороны: оно является как силой, которая всё украшает, так и силой, которая в определённых обстоятельствах способна всё разрушать. Часто складывается впечатление, что человек по-настоящему не догадывается, в чём именно может состоять разрушительное качество созидающей силы. Женщина, особенно в наших нынешних культурных условиях, которая способна полностью отдаться своей страсти, довольно быстро на самой себе познаёт это разрушающее качество. Нужно совсем немножко выйти за рамки обычных буржуазных нравов, чтобы понять, какое чувство безграничной неуверенности поражает людей, которые полностью отдались власти судьбы. Даже быть плодотворным — означает разрушать себя, ибо с возникновением последующего поколения предыдущее переходит за свою кульминационную точку. Вот так и становятся наши потомку нашими опаснейшими врагами, с которыми мы не справляемся, ибо они нас переживут и заберут власть из наших обессилевших рук. Страх перед эротической судьбой хорошо понятен, ибо в ней есть что-то непредвиденное. Да и вообще, судьба таит в себе неизвестные опасности. Существующие у невротика сомнения, не позволяющие ему рискнуть зажить по-настоящему, объясняются желанием оставаться в сторонке, чтобы не оказаться втянутым в самую гущу опасной борьбы за жизнь. Но тот, кто отказывается в жизни рисковать, тот будет вынужден подавлять в себе искушение совершить самоубийство. Этим объясняются фантазии о смерти, часто появляющиеся при отказе от реализации эротических желаний»3.

Я намеренно столь подробно привожу слова Юнга, так как его выводы наиболее точно соответствуют полученным мною результатам, и именно тем, что он указывает на неизвестную опасность, лежащую в эротической деятельности. Кроме того, для меня очень важно, что индивидуум мужского пола тоже осознал опасность иного, несоциального толка. Конечно, у Юнга представления о смерти находятся не в согласии, а в противопоставлении сексуальным представлениям. По моему опыту работы с девушками я могу сказать, что когда у них впервые появляется возможность реализовать сексуальные желания вместо вытесненных чувств на передний план гораздо чаще выходит чувство страха, причём это совершенно определённая форма страха: чувствуется враг в самой себе, свой собственный любовный жар, который с железной неумолимостью принуждает человека к тому, чего он делать не хочет. Человек чувствует свой конец, тленность, от которых тщетно пытаться сбежать в неизвестные дали. «И вот это всё?» — могли бы меня спросить. «Так это и есть кульминационный пункт и ничего более?».

Что же такого происходит с индивидуумом в сексуальной деятельности, что могло бы оправдать такое настроение?

I. Биологические факты

При оплодотворении происходит объединение женских и мужских клеток. Каждая клетка при этом уничтожается как обособленная единица , а из продуктов уничтожения возникает новая жизнь. Некоторые живые существа, например, мухи-подёнки вместе с порождением нового поколения теряют свою жизнь и умирают. Рождение новых особей одновременно предвещает им гибель, которая сама по себе является самым ужасным для всего живого. Если эта смерть приносится в жертву новому творению, тогда она желательна индивидууму. У более организованных индивидуумов, состоящих уже не из одной-единственной клетки, само собой разумеется, что в сексуальном акте будет уничтожаться не весь индивидуум, а только половая клетка, которая в качестве особой единицы является отнюдь не безразличным для организма элементом — она находится в глубочайшей связи со всей жизнью индивидуума. Эта клетка в концентрированной форме содержит в себе всего производителя, влияние которого она постоянно испытывает на себе и на которого она со своей стороны сама оказывает постоянное влияние. Важнейшие для индивидуума половые клетки уничтожаются при оплодотворении. Соответственно объединению половых клеток во время совершаемого акта оплодотворения происходит и глубочайшее единение двух индивидуумов: один проникает в другого. Различаются эти два разных процесса только количественно: в последнем случае поглощается не весь индивидуум, а только его часть, но такая, которая в момент зачатия представляет собою весь организм. Мужская часть растворяется в женской, женская впадает в беспокойство и под воздействием чуждого пришельца обретает новую форму. Преобразование захватывает весь организм. Деструкция4 и восстановление, которые непрерывно сосуществуют при самых обычных обстоятельствах, идут тут безо всяких церемоний. Организм освобождается от половых продуктов, как и от любого другого выделяемого материала. Было бы невероятно, чтобы индивидуум не догадывался об явлениях деструкции-реконструкции, происходящих в его организме, это будет проявляться хотя бы соответствующими эмоциями.. Также, как присущие становлению чувства блаженства даны в самом влечении к продолжению рода, так и чувства защиты, такие как страх и отвращение, являются не последствиями ложной связи с пространственно сосуществующими выделениями, не негативом, означающим отказ от сексуальной деятельности, а чувствами, которые соответствуют деструктивному компоненту сексуального инстинкта.

Индивидуально-психологические размышления

Совершенно парадоксально звучит утверждение о том, что психически мы не можем ощущать актуальные (современные) переживания, и тем не менее именно так всё и обстоит. Любое событие только тогда захватывает нас эмоционально, когда оно пробуждает в нас испытанные прежде чувства и переживания, пребывающие в скрытой форме в бессознательной сфере. Лучше всего это будет понятно на примере: девочка-подросток с огромным восторгом читает истории о феях и колдуньях; оказывается, что в раннем детстве она с удовольствием подражала одной из фей, а анализ показал, что колдунья из сказок представляла в фантазии девочки её мать, с которой девочка идентифицируется. Истории о феях и колдуньях только потому столь сильно захватили девочку, что она хотела бы побывать в роли матери, пожить той жизнью, которая кажется ей прекрасной. Истории о колдуньях являются только несовершенным подобием, замещающим место чего-то страстно желаемого, а именно, сложившейся у матери жизни. На это подобие и смещается чувственный тон. Без переживаний, относящихся к матери, истории о колдуньях не смогли бы столь сильно захватить девочку. В этом смысле «всё преходящее» является только подобием какого-то неизвестного нам первоначального события, которое подыскивает для себя аналоги в актуальных переживаниях. В этом смысле можно сказать, что мы ничего новогов актуальный момент переживать не можем, а только проецируем на возникающее у нас сиюминутное представление чувственный тон одного из прежних переживаний. В нашем примере у девочки на уровне сознания существовало актуальное переживание, связанное с образом колдуньи, а в бессознательном произошла ассимиляция этого переживания с прошлым представлением о фее (= представлению о матери), в результате этого выкристаллизовалось то, чем охвачена психика. Любые сознательные мысли и представления сопровождаются подобным бессознательным контекстом, который как бы является результатом перевода сознательного мышления на язык, присущий бессознательной сфере . Параллельный ход мыслей из разных сфер лучше всего можно заметить в состояниях переутомления, описанных Зильберером . Прояснить это помогут два примера, приведённых Зильберером.

Пример № 1: «Я пытаюсь найти что-нибудь более-менее подходящее для замены шероховатого места в статье». Символ: «Я вижу гладко оструганную доску из дерева».

Пример № 2. «Я задумываюсь о возможностях проникновения человеческого духа в трудную, тёмную область материнской проблемы» (II часть гётевского «Фауста»). Символ: «Я стою на одиноком каменном помосте, далеко выдвигающемся в море. Морские воды на горизонте почти совсем сливаются с точно таким же таинственным чёрным воздухом, создающим впечатление глубины».

Толкование: выдвинутость вперёд в тёмное море соответствует проникновению в тёмную неизвестную проблему. Слияние воздуха и воды, стирание верха и низа могло бы символизировать то, что у матерей (кстати, именно об этом говорит Мефистофель у Гёте) воедино слиты все времена и все пространства, там нет границ между «верхом» и «низом». Поэтому Мефистофель и может сказать готовому отправиться в путь Фаусту: "Погружайся же — хотя я мог бы сказать и: поднимайся!«Зильберер.

Эти примеры очень поучительны: можно видеть, как приспосабливающийся к актуальным событиям ход мыслей начинает в бессознательном ассимилировать «переживания», доставшиеся нам по наследству от многих предшествующих поколений. Выражение «шероховатое место в статье» находит для себя параллель (подобие) в другом представлении, относящемся к обработке дерева. В сознании последнее представление приспосабливается к тому, что актуально происходит в сознании, где все впечатления обрастают массой подробностей относительно своего происхождения. И напротив, бессознательная сфера опять возвращает словам их исконное значение, в данном случае значение шероховатого места при строгании деревянной доски; этим способом актуальное действие, заключающееся в стремлении улучшить стиль статьи, превращается в понятное для всех действие, характерное для столярных работ.

Второй пример интересен ещё и потому, что в нём, как и у древних народов, море представляется в виде матери (творящие материнские воды, из которых возникает любая жизнь). Море («мать»), в которое проникают, является тёмной проблемой, состоянием, в котором нет ни времени, ни ограничений пространства, ни противоположности верха и низа, так как оно ещё является Недифференцированной сферой, ничего не созидающей и потому вечно существующим Нечто. Образ моря («матери») одновременно является образом глубин бессознательного, которое существует в современности, в прошлом и будущем, то есть, для него характерна вневременность 5, все пространства сливаются в нём друг с другом (в месте их происхождения), а противоположности сходятся6. В праматери (в бессознательном) будет расторгаться любое дифференцированное из неё ранее представление, то есть оно превратится в недифференцированное состояние. Когда анализируемая мной больная 7, например, говорит: «Землю пробурили» вместо «Я была оплодотворена», то земля здесь является символом праматери, характерным для сознательных и бессознательных представлений любого народа. Именно в эту праматерь превращается дифференцированный из неё образ конкретной матери пациентки. Не зря греческие философы (например, Анаксагор) отыскивали происхождение мировой скорби в дифференциации сущего из первоэлементов. Эта скорбь как раз и состоит в том, что любая частица нашего существа страждет обратного превращения в свои первоистоки, из которых потом последует новое возрождение.

Фройд объясняет наши более поздние прямые или сублимированные любовные побуждения переживаниями в инфантильном возрасте, когда мы впервые познали ощущения блаженства от ухода за нами заботящихся лиц. Эти ощущения мы всегда пытаемся пережить заново. Даже когда сознание уже давно нашло для себя нормальную сексуальную цель, бессознательная сфера продолжает интересоваться представлениями, которые приносили нам радость в раннем детстве. Противники Фройда чаще всего с возмущением защищаются от сексуализации безвинных детских стремлений к наслаждениям. Но кто хотя бы раз сам прошёл личный анализ, тот уже не будет сомневаться, что эрогенные зоны безвинного дитя у взрослого человека сознательно или бессознательно становятся источником получения сексуального наслаждения. Конечно, конституцией индивидуума можно легко обосновать то, почему при этом отдаётся предпочтение то одной, то другой эрогенной зоне, но в любом случае мы видим (и особенно ясно это обнаруживается у невротиков), что в детстве зона, вызывающая наслаждение, становится источником сексуального возбуждения во взаимоотношениях с лицами, осуществляющими заботу и уход, причём это ещё наделяется соответствующим бессознательным символом. Это даёт нам право вслед за Фройдом утверждать, что в инфантильных источниках наслаждения мы находим зародыш сексуального наслаждения взрослых. В дискуссиях о роли сексуальности мне как-то заметили, что все наши выводы мы могли бы с таким же успехом получить, обратившись к пищевому влечению, если только бы имели на то добрую волю. Я не хотела бы здесь оставить без упоминания воззрения одного французского автора, который все душевные побуждения выводит из влечения к самосохранению. А именно, он полагает, что мать любит ребёнка потому, что при сосании тот устраняет давление в грудных железах, а мужчину или женщину любят потому, что посредством коитуса удаляются или обезвреживаются обременяющие организм продукты активности половых желез. И уже только после этого ощущения удовольствия связываются с приносящими облегчение объектами. Подобного рода возражения ничего не говорят против учения Фройда. Фройд вовсе не занимался исследованием того, что на самом деле представляет собой наслаждение и как оно возникает. Фройд начинает свои исследования со стадии, когда чувство наслаждения уже существует, и тогда мы действительно видим, что инфантильные ощущения наслаждения являются предварительными ступенями более поздних ощущений сексуального наслаждения. Это точно также, когда любят благодетельную руку нянечки, удовлетворяющую нашу потребность в пище в случае тяжёлой болезни. Отношения влечений к пище и самосохранению к влечению сохранения рода (то есть, к сексуальному инстинкту) без сомнения очень тесные. Обычный жизненный опыт говорит, что при сексуальном возбуждении еда иногда может замещать собой коитус. При этом задействованы два фактора: с одной стороны, удовольствие от самого процесса, связанного с получением пищи, а с другой стороны — возникновение в результате общего возбуждения организма довольно часто повышенного аппетита. Наблюдается и противоположное: потребность питания, конечно же, не может быть полностью замещена коитусом, и тем не менее мы часто видим непреодолимое половое влечение как раз у лиц физически ослабленных.

Поскольку мы исследуем основы движущих сил (Causa movens) нашего сознательного и бессознательного Я, то можно допустить полную правоту Фройда, когда он рассматривает стремление к достижению наслаждения и к избеганию или подавлению отвращения в качестве фундамента всей психической деятельности. Наслаждение возвращает нас назад к инфантильным источникам. Возникает вопрос: состоит ли вся наша психическая жизнь только из жизни Я; нет ли в нас таких энергий и влечений, которые бы приводили в движение нашу психику, никак не заботясь о его радостях и горестях? Не представляют ли основные влечения в виде сохранения себя и рода для всей психической жизни то, что они означают для жизни Я, а именно источник наслаждения или отвращения. Сама я являюсь убеждённой сторонницей идеи о том, что психика Я, в том числе и бессознательная, в своей деятельности руководствуется побуждениями, которые находятся ещё глубже и никак не заботятся о наших чувственных реакциях на выставляемые жизнью требования. Наслаждение является всего на всего реакцией одобрения со стороны Я на требования, пробивающиеся из глубин души. Мы даже можем испытывать наслаждение от отвращения, как и от боли, которые сами по себе очень неприятны, так как боль, например, соответствует ущербу, наносимому организму индивидуума, против чего в нас противится инстинкт самосохранения. То есть, в нашей глубине души есть что-то такое, что, как бы парадоксально а априори ни звучало, хочет нанести себе вред, испытать радость от своих страданий, потому что Я испытывает при этом наслаждение. Желание нанесения себе ущерба, вообще-то, будет непонятно, если мы ограничимся только жизнью Я, желающего всегда непременно испытывать только наслаждение. Идею о том, что Я является чем-то совершенно несущественным, постоянно меняющимся, только определённой временной группировкой вечно существующих ощущений элементов, представлена Эрнстом Махом. Как философ Мах вполне удовлетворён своей схемой. С именем Маха для меня субъективно связано имя Юнга, ибо последний является тем исследователем, который рассматривает психику, как конструкцию, состоящую из многих отдельных особей. Именно Юнг говорит об автономии комплексов; по его мнению, мы имеем в себе не единое Я, а различные комплексы, которые враждуют друг с другом за приоритет. Прекраснейшее подтверждение воззрений Юнга мы видим на примере больных Dementia-praecox (шизофрения), которые столь сильно ощущают над собой власть особых отделённых от Я комплексов, что свои собственные бессознательные желания (одна из моих пациенток называет свои желания «подозрениями») рассматривают в качестве способных к жизни враждебных существ. «Подозрения могли бы стать действительностью ради того, чтобы доказать свои права на существование» — говорит анализируемая мной больная.

Я с неизбежностью прихожу к выводу, что главная характеристика индивидуума заключается в том, что он является дивидуумом8. Чем больше мы приближаемся к сознательному мышлению, тем дифференцированнее становятся наши представления, чем глубже мы проникаем в бессознательное, тем представления становятся более универсальными и типичными . Глубина нашей психики не знает никакого «Я», а только его суммацию, «Мы», тогда актуальное Я, рассматриваемое в качестве объекта, становится подобным остальным объектам. У одного из больных во время трепанации черепа под наркозом постепенно исчезло сознание Я, а этим и боль. Но при этом больной настолько хорошо воспринимал впечатления, поступаемые от внешнего мира, что при долблении черепа выкрикивал: «Войдите!». Это говорит о том, что хотя он и воспринимал на операции ощущения, они принимали форму отделённого от Я объекта (очевидно, что череп воспринимался больным как комната). Так объективируются отдельные части личности. В следующем примере мы видим объективацию целостной личности. Моя пациентка9 сообщает о своём состоянии во время наркоза, когда она перестала ощущать боль, причиняемую ей операцией , что она увидела вместо самой себя раненых солдат, которым она сочувствовала. На этом и покоится утоляющее боль воздействие уговора на детей: можно сделать больно собачке, кошке и т. д., но только не самому ребёнку. Вместо того, чтобы видеть повреждённый пальчик у себя, ребёнок представляет таковой у других, вместо «мой пальчик» мы вводим здесь более общее представление о чьём-либо пальчике. Как часто в случае личной трагедии утешаются мыслями, что у многих или даже у всех тоже случается такое, словно бы наше страдание становится меньше при мысли о закономерности его появления, при устранении в нём всего личностного и случайного. То, что случалось и случается со всеми, уже является не нашей личной трагедией, а объективным фактом. А боль основывается на обособлении, дифференциации отдельного представления Я. Под этим я понимаю представление, связанное с сознанием «Я». Известно, что сострадание возникает тогда, когда Я захвачено состоянием страдания. У больных шизофренией, превращающих Я-представления в объективные и родовые представления, в глаза сразу же бросается неадекватность аффекта, безразличие; оно тотчас исчезает, когда удаётся наладить связь с Я, когда, например, пациентка вместо «Земля загажена уриной» говорит: «Я запачкана сексуальным актом»10. По моему, именно в этом и заключается смысл символического способа выражения. Конечно, символ означает то же, что и более мучительное, «объективное» представление, он только менее дифференцирован, чем Я-представление . Думая просто о «женщине» вряд ли соприкасаешься с большим объёмом информации, так как концентрируешься только на существенном во всех женщинах, насколько более чётко детерминировано Я-представление о какой-либо конкретной Марте Н. На это могут возразить: когда сновидец видит вместо самого себя другую персону, то она воспринимается менее отчётливо, чем если бы на её месте был сам сновидец. Но возражение это будет верно только объективно: для каждого человека другие люди в принципе существуют лишь постольку, поскольку они доступны для его психики, в других людях мы воспринимаем только то, что находит в нас отклик (что соответствует нам). Если сновидец замещает себя другой персоной, то он ни в малейшей степени не заботится о том, чтобы отчётливо представить себе соответствующую персону, скорее даже наоборот, происходит сгущение различных персон в одну; сновидцу важно только одно, выделить какое-либо качеств в замещающей его персоне, которое будет подходить для реализации своих желаний. Если, например, сновидец завидует красивым глазам, тогда он будет сгущать в одну интегральную персону различных лиц с красивыми глазами, так что и здесь вместо индивидуума в итоге мы получаем тип, который, как показывают исследования сновидений и больных шизофренией, соответствует архаичному способу мышления.

При истерии, при которой обычно наблюдается определённая «гипертрофия Я», одновременно обнаруживается повышенная чувствительность. Однако было бы совершенно неверно утверждать, что психическая жизнь истериков богаче, чем таковая у шизофреников: наиболее значительные мысли мы находим у больных шизофренией. Только недостаток активности Я становится причиной того, что мы здесь имеем дело с типичными, архаичными, аналоговыми способами мышления. Фройд полагает, что при шизофрении речь идёт об отстранении либидо от объектов, о его возращении в Самость, а затем о борьбе между отстранением либидо и оккупацией (пленением) либидо.

На мой взгляд происходит борьба между двумя антагонистическими течениями — родовой психикой и Я-психикой . Родовая психика стремится сделать представления Я надличностно типичными, а Я-психика шизофреника защищается от подобного рода растворения посредством того, что боязливо перекладывает эмоциональную окраску исчезающего комплекса на какую-нибудь побочную ассоциацию и фиксирует на ней «Я» (неадекватный аффект). Больные и сами замечают, что переживаемая ими эмоция не соответствует тому представлению, на которое она была перенесена, что они искусственно воссоздают аффект, который имелся прежде. Этим объясняется то, что одновременно шизофреники часто смеются над своим собственным пафосом, рассматривая всё происходящее как фарс. В начале болезни мы часто обнаруживаем у них тяжёлый страх и депрессию, так как шизофреники ощущают тенденцию к нивелированию Я-частей как чего-то для них антагонистического, а также замечают потерю связей в Я и слабую адаптацию к окружающей реальности. Словно бы ранее вызванный чувственный тон продолжал ещё звучать, хотя объекты перестали быть связаны с Я. Доминирующее при этом чувство: мир изменился, стал жутко чуждым, словно всё превратилось в театральную пьесу; а одновременно с этим появляются мысли: «Я стал чужд самому себе». Мысли деперсонализуются, они извне искусственно навязываются («внушаются») больному, так как появляются из глубин души, за пределами сферы Я, из тех глубин, которые уже отказываются говорить «я», а прибегают к местоимениям «мы» или, намного чаще, «они». Имеющееся чувство изображается патетически, так как оно больше не находит для себя объекта, напоминая этим оратора, становящегося излишне патетичным, когда он вместо оперирования соответствующими представлениями пытается изобразить само чувство. Может присутствовать страх, если сохранившаяся потребность в связи с Я, позволяет больному улавливать распад своего Я (чуждую власть); а с прогрессированием болезни наступает безразличие: отныне больные ничего из происходящего не воспринимают как личностно значимое: если они ещё и говорят «я», то относятся к себе как и к любому другому объекту, не подвластному воле Я. Так, например, женщина, желающая иметь много детей, может игриво рассказывать о 22 тысячах своих мальчиков, словно бы это было не её страстное желание. Но иногда больные могут иметь подлинные адекватные чувства. Я видела сама, как у больных появлялись несимволические прямые связи с Я. У шизофреников, приходящих в медицинское учреждение, нарушения очевидно настолько далеко зашли, что больные мгновенно оказываются во власти своей неадекватной установки. Пока остаётся вопросом на будущее — сможет ли психоанализ оказать здесь серьёзную помощь.

С уменьшением ощущений наслаждения и отвращения психическая жизнь, следовательно, угасает не в равной степени. Затухает, конечно, потребность в дифференциации и реализации личных желаний, и, наоборот, более интенсивно начинает происходить ассимиляция (растворение) дифференцированных Я-представлений в представлениях, которые сформировались у целых народов, то есть происходит превращение индивидуальных представлений в типичные древнейшие представления рода. Эти представления, лишённые всякого эмоционального заряда, образованные в течении жизни народа, показывают нам содержание, которое неотъемлемо от наших влечений. Если Я-психика может желать наслаждений, то родовая психика показывает нам, чего именно мы при этом желаем, и что окрашивается для нас в последствии позитивными или негативными эмоциями. Вот тут-то мы и видим, что продолжающие в нас жить родовые желания никак не соответствуют Я-желаниям , что родовая психика пытается ассимилировать в себя живущую сейчас Я-психику , в то время как Я, да и вообще любая его частичка, стремится к самосохранению в имеющейся актуальной форме (инертность). И тем не менее родовая психика, отрицающее теперешнее Я, посредством как раз отрицания создаёт Я заново, так как погрузившаяся на какое-то время в неё частичка Я опять всплывёт наверх, облачённая уже в новые представления, причём пышнее чем когда-либо прежде. Прекраснее всего мы видим это на примере художественного творчества. Несомненно, регрессия внутри Я состоит в том, что приятные инфантильные переживания хочется пережить заново, хотя это ещё не объясняет то, почему же нам так приятны инфантильные переживания. Почему нам присуща «радость опознания известного»? (Фройд). Почему существует строгая цензура, которая пытается продолжать модифицировать для нас прежние переживания ещё долгое время после того, как мы перестали ощущать над собой строгий родительский контроль? Почему мы не всегда переживаем то же самое и не репродуцируем одно и то же? Мы вынуждены прийти к выводу, что наряду с желанием инертности, в нас существует желание трансформации, которое в конце концов означает то, что индивидуальный контекст представления растворяется в одном из ему подобных материалов, идущем от прошедших времён. Вот так ценой индивидуального должно проявиться типичное, то есть родовое желание, которое в виде произведения искусства проецируется индивидуумом вовне. Ищут самому себе подобное (родителей, предков), в котором собственная частичка Я может полностью раствориться, так как растворение в себе подобном обычно происходит не резко и не стремительно, а исподволь. И всё же, что иное может означать такого рода растворение для Я-частички , как не смерть? Конечно, эта Я-частичка потом появится в новой форме, возможно, что даже в более прекрасной форме, но всё же это не та же самая Я-частичка , а другая, возникшая ценой гибели прежней, точно также как выросшее из семени дерево, хотя и является представителем того же семейства и вида, но это дерево не то же самое дерево, и, собственно, больше дело вкуса, будем ли мы видеть в новом потомстве продолжение или исчезновение прежней жизни. Этому соответствует наслаждение или отвращение при мыслях об исчезновении всего Я-комплекса . Существует достаточно много примеров невротиков, примеров, которые прямо говорят о том, что невротики испытывают непреодолимый страх перед половым актом, так как с потерей семени теряется часть индивидуума!

Всё, что нами движет, хочет быть сообщённым нам, чтобы мы могли его воспринять и понять: любое представление, которое мы в прямой форме или в виде художественных произведений передаём ближним, является продуктом дифференцированных переживаний, из которых состоит наша душа (психика). Возьмём в качестве примера ставшее отчётливым переживание, скажем солнечный весенний денёк, который до нас много раз радовал бесчисленные поколения людей. Когда мы пытаемся репродуцировать это переживание, то мы должны быть способными дифференцировать его посредством того, что представляем деревья, траву, небо не только в соответствии с прежними впечатлениями предков, но и с учётом нынешнего актуального восприятия. Теперь мы имеем дело не с каким-то неопределённым весенним днём, а с особым, личностно окрашенным весенним деньком. И обратно: если этот продукт дифференциации попадает в психику другого индивидуума, то происходит обратное преобразование: в результате сознательной обработки со стороны другого индивида весенний день получает иное индивидуальное преломление; наряду с сознательной обработкой тайное влияние также оказывает бессознательная обработка представления, отнимающая у последнего актуальный индивидуальный отпечаток и спускающая его в сферы «матерей», растворяя его там. Возможно, в бессознательном мы найдём весенний день разложенным на свои составные части, на солнце, небо и растения, которые преобразуются или, вернее, обращаются в мифологические образы, хорошо известные нам по психологии народов. При любом высказывании какой-либо мысли или формировании представления мы обращаемся к обобщению, так как, конечно же, слова являются символами, которые служат именно для того, чтобы всё личностно значимое переформировать в общечеловеческое и понятное, то есть лишить его личностного отпечатка. Никогда чисто личностный материал не сможет до конца пониматься другими людьми, потому нас и не удивляет то, что Ницше, человек с мощным сознанием Я, приходит к выводу о том, что наш язык только для того и служит, чтобы запутывать себя и других. И тем не менее выговорившись мы ощущаем облегчение, если только нам ценой нашего представления Я удалось образовать родовое представление, да и художник бесконечно радуется своему «продукту сублимации», если ему удалось вместо индивидуального создать типичное. Одновременно каждое представление ищет для себя не идентичный, а схожий материал, в котором оно может раствориться и трансформироваться. Таким подобным материалом является понимание, покоящееся на одинаковых содержаниях представлений, понимание, посредством которого другой персоне удаётся воспринять наши представления. Это понимание вызывает у нас чувство симпатии, которое ничего другого не означает, как только желание предоставить ещё больше сведений о себе, вплоть до того, что симпатия, особенно если речь идёт о индивидуумах различного пола, настолько сильно разрастается, что хотелось бы полностью отдаться другому. Эта опаснейшая для Я фаза влечения к продолжению рода (влечения к трансформации) сопровождается чувством блаженства, так как происходит растворение в возлюбленном, себе подобном (в любви).

Так как в возлюбленном любят его схожесть с одним из родителей, то становится понятно, что при этом пытаются заново и реально пережить судьбу своих предков, особенно родителей11. Любое случайное событие только постольку играет какую-либо роль в нашей жизни, поскольку в психике активизируется ещё ранее существовавшее сексуальное переживание или поскольку в ней существует возможность пережить таковое. В первом случае этот комплекс удовлетворяется, а в другом случае элементом, вызывающим возбуждение, овладеть не удаётся, от него приходится постоянно освобождаться посредством устранения вновь и вновь пополняющегося аналогичного материала представлений. Поэтому для психической жизни активация переживания имеет только негативное значение, а именно, устранение содержания представления вместе с относящимся к нему возбуждением. Допустим, что было реализовано страстно желаемое объединение с объектом любви; как только действительность вступает в свои права, как только слово становится делом, сразу же устраняется соответствующая группа представлений, приводя к осчастливливающей разрядке. В такой момент человек психически уже ни на что не способен. Каждое представление достигает своего жизненного максимума, если перед человеком появляются реальные шансы на его воплощение в действительности; и одновременно со своей реализацией представление исчезает. Это вовсе не означает, что с реализацией одного из могучих комплексов затихает вся психическая жизнь, так как с исчезновением одного комплекса из психики устраняется всего на всего небольшая частица, которая выдифференцировалась из глобального прапереживания. Вот именно это своеобразное событие и создаёт постоянно обновляющиеся продукты дифференциации, которые вскоре опять будут трансформировываться то ли в форме отреагирования, то ли превращаться в художественные произведения. Очень важно подчеркнуть, что все продукты сублимации по своему содержанию ни в коем случае не являются противоположностью желаний продолжения рода, адаптированными к действительности. Они только кажутся чем-то противоположным, так как менее соответствуют актуальному моменту, менее дифференцированы. Они более типичны по форме, как, например, представление о «высокой» любви к природе или к Христу. Юнг показывает, что в солнце человек прославляет своё собственное либидо, отца, живущего в самом человеке12. Так как эти представления не уничтожаются в результате активации, то они продолжают сохраняться в психике в качестве наиболее напряжённой страсти по возвращению к праистокам, и прежде всего к растворению в производителе (что мы постараемся доказать ниже). Тогда, например, становится понятным и то, почему религия как самое высокое из того, что есть у человека, столь легко становится символом самого низкого, то есть сексуальной деятельности, как, например, у проанализированного Пфистером графа фон Цинцендорфа или у проходившей у меня анализ пациентки М. Посредством полного отвержения объекта любви, находящегося за пределами Я, достигается только то, что сам становишься объектом своего собственного либидо, с вытекающей отсюда аутодеструкцией.

В своей статье «О толковании сновидений» Штекель так пишет о интерпретации снов:

«Так же как сновидение в принципе не признаёт никакого отрицания, не знает оно и отрицания жизни. Умирание означает в сновидении то же самое, что и жизнь, и как раз наивысшее блаженство в жизни часто выражается в желании умереть. Подобная психологическая точка зрения, впрочем, может быть распространена и на сам выбор смерти, большое влияние здесь оказывают определённые эротические фантазии. Эти идеи неоднократно высказывались поэтами; да и философы неоднократно освещали такие связи эроса и танталоса. Даже убийство в сновидении, как часто и в самой жизни, ничего другого из себя не представляет, как только убийство на почве полового извращения, как половой акт с проявлением садизма».

До сих пор я могу разделять взгляды Штекеля. Но дальше он пишет:

«В типичном сновидении девушек речь идёт о том, что обнажённая девица стоит на улице, что на неё набрасывается огромный мужчина и наносит ей удар ножом в живот. В этом случае смерть служит иллюстрацией к дефлорации посредством насилия, речь здесь идёт о чести, которая непоправимо убивается; это смерть девственности, смерть, которая опять же может означать рождение женщины».

Сейчас я не вижу абсолютно никакой отправной точки, которая бы позволила нам рассматривать смерть в подобного рода сновидениях как моральную смерть. Сам же Штекель даже в реальной смерти видит только садистический сексуальный акт. В соответствии с тем, что в сексуальном акте женщина пронизывается фаллосом, девушка, как и женщина, видят себя в сновидениях жертвой садистического полового акта. Поэтому военные события так хорошо подходят для вспышки невроза, который, конечно же, имеет свою основу в проблемах, касающихся сексуальной жизни. Война есть то, что шествует нога в ногу с преставлениями о деструкции. Так как одно из представлений вызывает другое, родственное ему, то представлениями о деструкции на войне легко пробуждаются представления, связанные с деструктивными компонентами инстинкта продолжения рода. Деструктивные представления могут даже нормальному человеку испортить жизнь, навязывая мысли о бренности и бесцельности существования, но особенно разрушительное действие они оказывают на невротика, у которого и обычные-то деструктивные представления намного сильнее перевешивают представления о становлении и который только и ожидает появления подходящего символа для демонстрации своей деструктивной фантазии. У подростков, особенно у девушек, в сновидениях часто появляются фантазии о лежании в гробу. Фройд учит, что пребывание в гробу является символом пребывания в утробе матери (гроб = чрево матери). Штекель совершенно правильно дополняет это учение тем, что могила имеет то же значение, что и гроб, «причём „выкапывать“ несомненно имеет значение схожее с „сверлить“ и „родиться“ (закапывать и выкапывать). Так могила становится небом; это схоже с представлением людей о том, что из гроба (после смерти) путь ведёт в небеса». У моей пациентке М.13 обнаруживаются самые разнообразные символы: она приходит к новой жизни в результате того, что, как это и соответствует христианской морали, умирает в Христе. Так как смерть представляется ей сексуальным единением, что обнаруживается в многочисленных фантазиях пациентки, относящихся к Христу, то она должна идентифицироваться с Христом (со своим возлюбленным), превращаясь в него. Она и становится Христом, ложится вытянувшись на пол и утверждает о том, что была распята на кресте, что она хочет спасти всех больных; наконец, что она, как и Христос, является спасающей жизнь могилой. Проф. Форель = доктор Ю., на которого она «переносит», приходит в образе Христа к ней в камеру мёртвых (в её палату); его «хоронят заживо» и на свет он появляется вновь в форме виноградной лозы. Эта виноградная лоза, которая означает новую жизнь, по своему смыслу равнозначна ребёнку. Иногда пациентка говорит, что она превратилась в маленькую форель. Как говорит пациентка, она вынуждена становиться маленькой форелью, потому что с ней грубо обращаются, бьют, то есть опять же из-за разрушения. В другие разы её деторождающий орган становится стеклянным гробом или разбитой фарфоровой чашкой. В нём лежат кости её мертворожденного ребёнка; фарфоровые кусочки должны быть мелко растёрты вместе с детскими костями и другими оплодотворёнными субстанциями, затем они должны будут вариться и т. д., чтобы на свет появился ребёнок. Обращает внимание то, что для появления жизни необходима смерть и, в полном соответствии с христианской верой, посредством смерти мёртвый становится живым. Погребение в мифологии приравнивается к оплодотворению. В верности этого утверждения можно по-настоящему убедиться, когда начинаешь заниматься мифологией.

«Для производства нового поколения» — говорит пациентка — «необходимо препарировать всё тело, из головы (психики) и из сперматического развития у животного возникает новое поколение». «Новозоон (= сперма) является материалом, из которых состоят мертвецы».

Последнее предложение говорит ещё и о том, что сперма здесь представляется в виде мёртвого продукта выделения. Пациентка Ирма, проходившая анализ у Бинсвангера, испытывала ужасное отвращение к коитусу и страшно боялась съесть труп. Если еда у неё приравнивалась половому акту, то труп = сперме, принимающейся внутрь себя . У Ирмы ещё имеется довольно разнообразная символика гробов, но в противоположность нормальному индивиду она долгое время страшно пугается таких представлений; а для здоровой девушки представления о своих похоронах становятся блаженством, как только она начинает думать о растворении в любимом. Одна молодая девушка сказала Бинсвангеру, что «наивысшим счастьем для неё было бы пребывание в теле любимого». Ирма иногда думает и о том, что смерть является чем-то в роде прекрасного мужчины, но такое длится у неё лишь короткие мгновенья, так как вскоре она оказывается во власти чисто деструктивных представлений с понятным при этом страхом. Последнее чувство Ирма изображает как

«чувство дикости, взбешённости, непереносимых мук, непреодолимости, при которых не знаешь, что делаешь и что из этого получится».

Человек чувствует себя отравленным (потому столь хорошо подходит для символа сексуального животного длинная по своей форме змея) и опасно больным, так гласит символика пациентки М. и других больных. Тогда при беременности начинает сказываться деструкция из-за ребёнка, развивающегося ценой матери, словно бы это была какая-то злокачественная опухоль. У моих коллежанок-медиков в большом количестве был представлен материал с соответствующими символическими образами, здесь тоже была задействована бессознательная сфера. Так одной из них приснился её младший брат (желаемая личность), у которого в желудке была «голубиная опухоль» (размером с голубя) [голубь — символ безвинности]; затем эта опухоль выходит через рот. Другая коллега видит у себя в сновидениях гнойный нарыв на шее, как это было у госпожи М. Опять же другая коллежанка несколько раз видит в сновидениях раковые образования на пальцах, или какой-то доцент, на которого она «переносит», спрашивает её в сновидении о раковой опухоли (эксгибиционистическое сновидение), а другие коллежанки заболевают скарлатиной и т. д. Каждый сексуальный символ как и в мифологии имеет значение Бога, оделяющего жизнью и смертью: только один пример на всё: лошадь, одно из известных сексуальных животных, является дающим жизнь животным, принадлежащим Богу-Солнцу, но лошадь кроме того ещё является и животным мертвецов, символов смерти14.

Очень поучительны деструктивные представления при различных формах самоудовлетворения. Психический аутоэротизм можно очень хорошо изучать на примере Ницше. Ницше, всю жизнь остававшийся одиноким, обратил всё либидо на свою собственную персону. А как Ницше представлял любовь, или, вернее, ощущал её? Одиночество настолько сильно мучило философа-поэта, что он создал для себя идеального друга, Заратустру, с которым идентифицировался. Страсть к любви привела к тому, что Ницше стал в самом себе и мужчиной, и женщиной, воплотив их обоих в образе Заратустры.

«Она уже приходит, та, которую одним словом можно назвать „пылкая“, её любовь охватывает всю землю. Всё и безвинность, и вожделение, является любовью солнца! Смотрите же как нетерпеливо оно восходит над морем! Неужели Вы не чувствуете его страсти и жаркого дыхания его любви? Оно жаждет всосать в себя всё море и охватить высоты его глубинами: Тогда желание моря, наделённого тысячью грудями, сможет возвыситься до небес. Быть зацелованным и высосанным жаждет море под страстью солнца. Море хочет стать наслаждением, высотой, тропинкой для света, да и вообще самим светом. Поистине быть равным солнцу означает моя любовь к жизни и ко всем глубинам морей. А это уже подразумевает то, что морские глубины должны подняться до моих высот. Вот именно так говорил Заратустра».

Мы видим, что любовь для Ницше состоит в том, что в ней он может сравняться с солнцем, всасывающим в себя глубокое море, как и в том, чтобы понять это. Поэтому для Ницше познание не может быть ничем другим, как только вожделением к любви и к созиданию. Пылающее солнце высасывает море словно пылкий любовник, а навстречу солнцу с тысячью грудями поднимается дико бушующее море, море жаждущее страстных поцелуев, словно опьянённая любовью женщина. Фантазия о сосании грудей указывает на то, что одновременно солнце ведёт себя по отношению к морю как ребёнок. Вспомните, что и Зильберер в своём втором примере изображает гипнагогический феномен страны обитания матерей в качестве моря. Как солнце всасывает в себя море, так познающий мир Заратустра всасывает в себя глубины (глубокое море). Страсть к познанию для поэта ничем другим не является, как только страстью по матери, живущей в его глубинах. Если мать представлена его собственной глубиной, то единение с матерью можно ещё рассматривать как аутоэротизм, то есть, как единение с самим собой. В другом месте Ницше издевается над защитниками так называемой «чистой любви», над незапятнанным познанием без какого-либо вожделения, того обманчивого познания, маскирующего змея познания под Божий лик (см. у Юнга: божество — своё собственное либидо — змея).

«Истинно говорю вам, что земля любит вас не как тех, кто созидает, производит и становится!» — продолжает выкрикивать он. — «Где вы найдёте безвинность? — Тот, кто желает зачать и создать что-то большее, чем он сам, только тот и имеет самоё чистое желание. А где мы встретим красоту? Там, где я пожелаю всеми своими чувствами и всей своей жизнью; там, где я пожелаю любить и погибнуть, так что и образ любимого человека перестаёт быть только образом». (Сравните с прежним объяснением: при активации психический материал — «образ» будет уничтожен или, наоборот, в результате уничтожения он как раз и появится). Испокон веков хорошо согласуется (рифмуется) любовь и гибель. Желать любви: это означает и готовность к смерти!

В результате слияния в любви с матерью Ницше и сам становится оплодотворяющей, созидающейся, становящейся матерью. Такое материнство ещё яснее обнаруживается в следующей речи:

«Вы, созидающие, вы, люди высшей породы! Тому, кому суждено рожать — тот уже болен; а тот, кто всё-таки родил, тот нечист. Спроси сам женщину: рождают не потому, что именно этого хотят: только боль заставляет куриц и поэтов кудахтать и болтать. Вы, созидающие, как много в вас нечистого! Как раз это и заставляет вас становиться матерями».

Так что, как видите, у Ницше можно научиться многому, и я думаю, что теперь нам становится гораздо более понятным то, почему мы у шизофреников, живущих в аутоэротической изоляции, так часто встречаем гомосексуальные компоненты15. Ницше становится женщиной в результате того, что он идентифицируется с матерью, причём он всасывает её в себя. К тому же Ницше из-за аутоэротической изоляции даже своим сознанием живёт не актуальным моментом, а в своих собственных глубинах, которые относятся ещё к тому времени, когда ребёнок в своей недостаточно дифференцированной половой жизни ведёт себя по отношению к матери при сосании груди пассивно, по-женски. Если сам Ницше женственен, то его мать ведёт себя по отношению к нему как мужчина, точно также как это будет попозже делать занимающая её место глубина или «бездна мыслей», о которых скоро будет речь и с которыми Ницше сражается словно это бой с самим собой. Мать для Ницше — это он сам и он сам — это его мать.

В любой любви надо уметь различать два направления представлений: 1) то, каким образом любит сам человек; 2) как любят его. В первом случае человек сам является субъектом и любит спроецированный им вовне объект, во втором человек превращается в возлюбленного и уже любит себя в качестве своего объекта любви. У мужчин, имеющих своей задачей покорение женщины, господствуют субъект-представления, а у женщин, которые заманивают мужчин, обычно побеждает обратное представление. С этим связано известное женское кокетство: женщина думает о том, как понравиться «ему», с этим связаны и более сильно выраженные у женщины гомосексуальность и аутоэротика16. Превращаясь в своего возлюбленного, женщина до определённой степени должна чувствовать себя мужчиной, в качестве объекта мужчины она может любить саму себя или какую-нибудь другую девушку, которая является мечтой её желаний, то есть, словно бы любящая хотела видеть и себя именно такой, и естественно, всегда прекрасной. Однажды я увидела одну из своих коллежанок в огромном гневе склонившейся над целым рядом подписанных ею конвертов; но ни на один из них ей не удавалось столь же красиво подписать, каким был написан адрес в первом конверте. Почерк на нём был мне хорошо знаком. На мой вопрос, зачем она старается столь тщательно скопировать почерк, коллежанка совершенно неожиданно и метко сказала, потому что именно так пишет её возлюбленный. Потребность в идентификации с любимым была столь велика, что терпеть себя она могла только в тех случаях, когда походила на него. То же самое мы обнаруживаем в «Тристане и Изольде». Тристан говорит себе: «Тристан, ты ведь перестал быть Тристаном, отныне я Изольда». Изольда: «Изольда, ведь ты перестала быть Изольдой, отныне я Тристан». Ребёнок тоже аутоэротичен, так как по отношению к родителям он играет пассивную роль; ребёнок должен бороться за любовь родителей и думать о пробуждении у них симпатии: он должен учиться представлять себе то, каким образом его будут любить и в соответствии с этим перемещаться на позиции своих родителей. Чуть попозже девочка будет видеть в матери свою соперницу, как и свой объект желаний, в качестве какового она и будет любить мать. Схожее происходит и у мальчика по отношению к отцу. Когда ребёнок разозлён на родителей, то нормальной его реакцией был бы акт мести; но на такое ребёнок не может отважиться, поэтому его гнев разряжается или на каком-либо предмете, или ребёнок в порыве ярости не находит ничего более подходящего, как скажем вцепиться самому себе в волосы, занимая при этом место разозливших его родителей. В гоголевском «Ревизоре» мы, например, видим городничего, изображённого страшно чванливым и бесстыдно эксплуатирующим своих подчинённых. Под конец всё же его самого обманывает молодой авантюрист, которого городничий по ошибке принял за ожидавшегося ревизора. Когда этот авантюрист высмеивает всех, не исключая и городничего, в письме, которое читают вслух, то издёвка городничего обращается на самого себя, когда он выкрикивает: «Посмотрите-ка на этого старого дурня» и т. д. И в этом случае не реализующаяся в отношении своего объекта агрессия вызывает обратный ряд представлений, направляясь на субъекта, высмеивающего самого себя в качестве объекта издёвки. Соответственно содержащимся в сексуальном инстинкте деструктивным компонентам более активный человек — мужчина — имеет и больше садистических желаний: такой человек будет стремиться разрушить любимую, а женщина, которая скорее будет представлять себя в виде объекта любви, пожелает подвергнуться деструкции. Конечно, мы не сможем протянуть здесь очень чёткую границу, так как каждый человек бисексуален, и у женщины мы тоже найдём субъект-представления, а у мужчины — объект-представления; так что, женщина может быть садистичной, а мужчина — мазохистичным. Когда в результате перемещения себя на место любимого индивидуума интенсивность объект-представлений становится очень большой, тогда направленная на самого себя любовь приводит к аутодеструкции, например, в виде самобичевания, мученичества, и даже полного уничтожения своей собственной сексуальности, как например случается при кастрации. Всё это только различные формы и степени самоуничтожения.

Да и сам акт оплодотворения состоит в самоуничтожении. Об этом пишет Ницше:

«Человек есть нечто, что необходимо преодолеть»,— учит Заратустра — «чтобы на свет явился сверхчеловек». «Даже если у тебя в данный момент нет никаких руководителей, то тебе все равно необходимо научиться подниматься хотя бы при помощи своей собственной головы: а иначе как ты сможешь подняться выше?»

Смысл этого абзаца заключается в следующем: Тебе необходимо научиться преодолевать (посредством деструкции) самого себя. А иначе как тебе может удаться создание Высшего, ребёнка? В главе «Блаженство против желаний» Заратустра жалуется:

«Цепями любви я был прикован к моим детям: такие силки на меня накладывало желание, желание, которое бы превратило меня в добычу для моих детей, я растворился бы, потерялся в них».

Дитя Заратустры, «бездонные, потусторонние мысли» о вечном возвращение вещей угрожали умереть так и не родившись в Заратустре, и тем не менее Заратустра воскрешает их к жизни.

«Ты пробуждаешься, расширяешься, издаёшь предсмертное хрипение? Поднимись, поднимись! Отныне перестань готовиться к смерти — ты должен поговорить со мной! К тебе взывает Заратустра, к тебе, грешнику! Заратустра, ходатай жизни, ходатай страдания, ходатай круга!» «Спаси меня! Ты идёшь, я слышу тебя! От моего имени говорит бездна во мне, я разворачиваю к свету мою конечную глубину! Спаси меня! Подойди! Дай мне свою руку! — Ух! оставь! Ха-ха! — Какая мерзость, мерзость, мерзость — мне больно!»

Также как раньше Заратустра в образе солнца (Наивысшее) всосал в себя глубокое море, так выворачивает он сейчас из себя на свет наибольшую глубину (аналогия солнце — любовь). Мы знаем, что Ницше сам является светом (высотой), который всосал в себя свою мать = глубокое море. Этим слиянием с матерью Ницше сам стал рождающей матерью. Здесь он тоже превращает свою глубину в свой свет и отправляет эту глубину в мир, заботясь о нём как о своём ребёнке. Это напоминает о мифологическом колодце детей: здесь умершие люди превращаются обратно в детей, как бы заново рождаясь на свет17. Вюнше18, приводящий многочисленные доказательства этого, ясно пишет в одном из мест: «Но души умерших, поднимающиеся на небеса в царство Хольда, не могут просто так возвратиться назад, они должны вначале пройти процедуру обновления в тамошнем колодце». Вюнше считает, что в основе представления о вынимании новорожденного из колодца лежит мысль о том, что вегетативная и животная жизнь порождаются преисподней. Это, конечно, так и есть, но если бессознательная сфера для изображения рождения человека заимствует символику из мира растений, то тогда в этих двух мирах должно происходить что-то аналогичное: дети появляются из пруда, так как они и фактически в утробе матери находятся в пруду (= околоплодная жидкость), из которого-то и порождаются на свет. Так, например, Юнг в своей работе «О конфликтах детской души» показывает, как маленькая Анна, живо интересующаяся вопросами возникновения детей, ищет решение проблем в царстве растений. Её интересует то, каким образом у неё выросли глаза, рот, волосы, наконец, каким способом вырос из мамы её братик Фрицхен. (Мама = земля) и спрашивает отца: «А как же Фрицхену удалось попасть в маму? Его что же туда посадили, так как сажают семечки?» Анна видит и другие аналогичные явления в мире растений, на которые её внимание направляется бессознательной сферой, так как мир растений прекрасно подходит для образования символов занимающих её тайн. В 3 года Анна услышала, что дети это ангелочки, которые живут на небесах и приносятся на землю аистом. Однажды она спрашивает свою бабушку:

Анна: «Бабушка, почему у тебя такие тусклые глаза?»

Бабушка: «Потому что я уже старая».

Анна: «Но ведь ты же потом опять будешь молодой?»

Бабушка: «Да нет, ты знаешь, я буду стариться всё больше и больше, а потом я умру».

Анна: «А после этого ты опять будешь маленьким ребёночком?»

Обращает на себя внимание тот факт, что маленькой Анне кажется вполне естественным то, что её старая бабушка может после смерти превратиться в ребёночка. Ещё до того, как бабушка заговорила о смерти и об ангелочках (которые, как слышала Анна, опускаются на землю), Анна сама спрашивает бабушку, будет ли она опять молодой; поэтому её и не удивляет то, что бабушка станет ангелом, она тотчас дополняет бабушкин ответ о смерти превращением бабушки в ребёночка. Наверное, всем достаточно хорошо известно, что больные, желающие иметь детей, видят и себя превращёнными в детей. Прекрасным примером здесь может послужить монахиня в храме Амиды, описанная Риклиным19. А моя пациентка посредством воображаемого сексуального акта с профессором Форелем превращается в маленькую форель. Ранк обращает внимание на сновидения, в которых символика рождения представлена в обращении; например, вместо того, чтобы вытаскивать ребёнка из воды, его туда опускают. Этот символ возникает посредством идентификации. Как-то вечером одна из коллежанок (медик) стала говорить мне о том, какое у неё огромное желание родить ребёнка. И в эту же ночь ей снится, что она карабкается по узкому проходу, не имеющего никакого выхода, заканчивающегося преградой (картина эта напоминает родовой канал в материнском чреве). Я прошу коллежанку показать, как она там ползла, и тогда она начинает догадываться, что она с поразительной точностью копировала движения рождающегося ребёнка при первом или втором положении головы. При этом коллежанка испытывала сильный страх, что она не сможет продвигаться дальше, уж слишком узок был проход, к тому же он становился всё уже и уже, так что она чувствовала себя почти раздавленной. Моя пациентка госпожа М. (шизофрения) видит себя вместе с детьми утопленной в воде, но потом души спасаются Христом, то есть дети заново появляются на свет (так как, конечно же, деструкция приводит к становлению). Да и у Ницше мы встречаем подобную деструктивную символику при рождении его мыслей, которые замещают у него место ребёнка. Заратустра защищается от акта совокупления чувствами отвращения, словно бы половой акт являлся чем-то грязным. Это мы видим в его словах: «Тому, кому суждено рожать — тот уже болен; а тот, кто всё-таки родил, тот нечист». Само собой понятно, что замещающие ребёнка мысли необходимо оформить так, чтобы они наряду с самым желанным содержали ещё и самое ужасное, чтобы этим они могли удовлетворить ещё и страстное желание Заратустры раствориться (потеряться) в своих детях. Так оно собственно и есть: мысли говорят о Самом Высшем, о том, что сверхчеловек всегда будет возвращаться, и о самом наинизшем, что самый низкий, самый мелочный человек тоже всегда будет возвращаться. Так как отныне Ницше постоянно занимается наивысшим утверждением жизни, то его лелеемые мысли одновременно говорят ему о том, что утверждение или отрицание жизни не может существовать без того, чтобы в наивысшем одновременно не содержалось и наинизшее. Такое ужасное соединение компонентов действительно чуть ли не раздавило Заратустру: 7 дней он лежит словно мёртвый, не проявляя никаких признаков жизни; однако при этом Заратустра внутри себя сражается с ужасным зверем, являющегося собственной глубиной Заратустры, то есть со своей сексуальной личностью. Ей он откусывает голову, то есть убивает свою собственную сексуальность, и в то время как он убивает самого себя, его бездонные мысли получают возможность проявляться с наибольшей жизненной силой, а вместе с этим происходит и воскрешение Ницше.

Интересна легенда о русском князе Олеге. Ему предсказали, что он примет смерть от любимого им коня. Чтобы избежать такого проклятия князь передаёт своего коня слугам и просит их особенно хорошо о нём заботиться. Через какое-то время князь узнаёт, что его конь мёртв. С раздражением и досадой князь стоит у могилы коня и поносит словами обманувшего его предсказателя. И пока от горюет и срывает свой гнев, из черепа коня выползает змея и наносит герою смертельный укус. Конь является сексуальностью Олега. Умирает его сексуальность, а вместе с ней и сам Олег, так как змея = сексуальное желание направлены против него.

В этом случае деструкция порождает не созидание, а его противоположность. В этой истории показывается, что самоё любимое из того, что есть у человека, наделяющее жизненными силами символизирующее сексуальность животное, может стать источником смерти. Поражает то, насколько часто и легко страстно увлекающиеся писатели умирают в своих героях. Обратимся, например, к шекспировским Ромео и Джульетте. Поучающим уже является сам мотив возникновения любви у потомков непримиримо ненавидящих друг друга знатных семейств. В определённом психологическом смысле ненависть можно приравнять любви; одни и те же действия могут совершаться как из-за ненависти, так и из-за страстной любви. Относительно актуального момента, относительно величины своей активации ненависть является негативом любви. Но так как ненависть наиболее сильным образом противится уничтожению относящегося к ней материала представлений и воспоминаний посредством постоянной их активации, то и представления, связанные с объектом прежней любви, в бессознательном ненавидящего человека приобретают необычайно большую жизненную силу. Если обычно укрощённое либидо сопровождается ослабленными представлениями об уничтожении объекта любви, как например, поддразниваниями и лёгкими издевательствами, что дало повод к появлению поговорки «Милые бранятся, только тешатся», то дикая страсть садиста разряжается в страшных и ужасных сценах, доходящих до убийства на почве полового извращения. Если в результате устранения причин, мешающих проявиться позитивной окрашенности представлений либидо, лёгкое отвращение превращается в небольшую симпатию, то при освобождение представлений, не допускаемых к активации ненавистью, вспыхивает пылкая страсть. Эта страсть должна быть разрушительной, так как она слишком сильна, чтобы придерживаться каких-либо ограничений ради самосохранения. Именно это нам показывает Шекспир: его страстно любящие герои не могут удовольствоваться активацией небольшой части либидо, которой было бы вполне достаточно для обычной любовной связи. Героям трагедий нужно всегда иметь как можно больше препятствий, посредством которых они смогут разряжать присущий им натиск к разрушению. Но никаких препятствий не будет достаточно, чтобы полностью удовлетворить страсти героев, которые смогут успокоиться только вместе с проявлением полной деструкции, со смертью своей личности. Как слишком сильная фиксация либидо на родителях делает невозможным его перенос на объекты внешнего мира, так как ни один другой объект не сможет полностью соответствовать родителям20, так и неудовлетворившееся либидо вынуждено ещё больше фиксироваться на родителях. Возникают связанные с действительностью инцестуозные фантазии или несколько сублимированные фантазийные симптомы, например, в форме поклонения природе или в форме симптомов, имеющих в своей основе религиозное содержание. А постепенно неудовлетворившееся побуждение к деструкции, сохраняющееся во влечении к продолжению рода, будет набирать всё большую силу, тоже начиная порождать то более конкретные, то более сублимированные, фантазии о смерти. Однако связанные с представлениями о смерти инцестуозные желания отнюдь не означают: «Я умираю, потому что я не желаю впасть в грех, а «я мёртв» означает «Наконец-то я достиг страстно мною желаемого возвращения к родителю, я погибаю в нём». Сильно выраженное деструктивное желание соответствует более сильному желанию становления при менее дифференцированной инцестуозной любви. О том, что не в инцестуозных мыслях самих по себе следует искать источники представлений о смерти, мы встречаем предостаточно доказательств в сновидениях и мифах, в которых дети рождаются от родителей и сибсов, которые в данном случае следует отнести к фантазиям о становлении. Фрейд показал, что любой сновидческий образ одновременно ещё является и негативом самому себе. Фрейд также показал, что лингвистика знает о существовании «противоположного смысла первичных слов». Ойген Блойлер с созданным им понятием амбивалентности и Вильхельм Штекель со своим понятием биполярности говорят о том, что наряду с позитивными побуждениями в нас всегда существуют и негативные. Юнг полагает, что оба рода побуждений одинаково сильны, когда мы не обращаем на них внимания; но достаточно совсем незначительного перевеса одного из побуждений, одного из желаний, и оно действительно появляется пред нами, словно бы мы только одного его и желали. Это учение очень хорошо подходит для объяснения того, почему в сексуальном инстинкте не замечают существования инстинкта смерти. В нормальных обстоятельствах скорее всего будут несколько преобладать представления становления, хотя бы уже потому, что становление является результатом деструкции, обуславливается деструкцией; так что становится намного проще думать о предстоящем впереди успехе (наслаждении), чем постоянно отыскивать то, что его спровоцировало. Однако не так уж много и нужно для того, чтобы перевес получили деструктивные представления, особенно если речь идёт о детях или легко возбудимых людях. А в неврозе так, вообще, преобладают деструктивные компоненты, во всех его симптомах выражается сопротивление жизни и естественной судьбе.

II. Обобщение

Любой появляющийся в сознании материал является продуктом, возникающим из другого психологически более старого материала. Прежний материал приспосабливается к актуальному моменту и получает в связи с этим специфический непосредственный оттенок, наделяющим его связью с Я. Из-за этого в нас существует тенденция к дифференциации прежнего материала. Если мы захотим сделать общепонятным специфический, только нам доступный материал, , то есть, захотим его сделать доступным и для других людей, то тогда мы должны будем осуществить процесс, обратный дифференциации: мы устраняем из материала специфически личностное содержание и выражаем его в общедоступной для всего человеческого рода символической форме. При этом мы подчиняемся второй тенденции (противоположной первой) — тенденции ассимиляции или растворения. Ассимиляция приводит к тому, что из единицы информации, значимой для «Я», образуется единица информации, значимая для «Мы». Растворение и ассимиляция личного переживания в форме произведения искусства, сновидения или в виде патологической символики превращает его в родовое переживание, делающего из «Я» «Мы»21. Наступление наслаждения или отвращения связано с появлением или исчезновением отношения с Я. Если личному переживанию уже удалось преобразоваться в родовое переживание, то мы ведём себя по отношению к нему как зрители, которые способны на сопереживание только тогда, когда удаётся глубоко погрузиться в соответствующие представления. Постоянными зрителями являются больные шизофренией, да и мы сами в наших сновидениях. Влечению к самосохранению соответствует в нас тенденция к дифференциации и сила инертности выкристаллизовывавшейся частички Я или всей личности Я. А влечение к сохранению рода является влечением к продолжению рода, психически выражающимся в растворении и тенденции к ассимиляции (превращению Я в Мы) с последующей новой дифференциацией из «праматериала». «Там где правит любовь, умирает Я, наш мрачный деспот». В любви растворение Я в любимом одновременно является сильнейшим утверждением Самости, проявлением новой жизни Я в персоне любимого человека. Когда же любовь отсутствует, тогда представлением о изменениях в душе или теле индивидуума под влиянием чуждой власти нелюбимого человека окажется представление об уничтожении или смерти.

Влечение к самосохранению является одним из простых влечений, состоящим только из позитивного компонента, а влечение к сохранению рода, которое должно растворить прежнее представление, чтобы могло появиться новое, состоит из позитивного и негативного компонентов, так что по своей сущности влечение к сохранению рода отличается амбивалентностью; поэтому пробуждение позитивных компонентов одновременно вызывает пробуждение негативных компонентов, и соответственно наоборот. Влечение к самосохранению является «статическим» влечением, поскольку оно защищает уже состоявшегося индивидуума от чуждых влияний, а влечение к сохранению рода является «динамическим» влечением, побуждающим к изменению, к «воскрешению» индивидуума в новой форме. Не может быть никаких изменений без уничтожения прежнего состояния.

III. Жизнь и смерть в мифологии

Исследование сновидений и больных шизофренией учит нас тому, что наша психика в своей глубине даёт приют идеям, переставшим соответствовать нашим сегодняшним осознанным мыслям, которые мы теперь перестали понимать непосредственно; зато эти представления мы легко находим в сознании наших предков, в чём можно убедиться обратившись к мифологическим и другим свидетельствам духовного творчества народов. Да и способ мышления нашего бессознательного продолжает полностью соответствовать способам работы сознания наших предков. Вместо того, чтобы говорить об унаследованных «способах мышления, приводящим к образованию соответствующих представлений», из-за краткости я говорю об унаследованных «представлениях». Представления о возникновении жизни из четырёх элементов (земли, воды, огня, воздуха) встречается ещё в символике народов Древнего Востока. Для своих целей я ограничусь представлениями о жизни и смерти, обнаруживающимся в символике земли и воды. При этом я буду главным образом опираться на исторический материал, собранный Вюнше и Колером.

Хорошо известны два дерева (Познания и Жизни), которые по Библии росли в раю. В других культах, конечно, имеется только одно древо жизни22. На долю древа жизни выпадает двойная роль: мёртвому или тяжелобольному это древо или плод с него даёт жизнь, а для здорового и сильного человека это древо смертельно опасно. Если человек вкушает от запретного плода, то есть, если человек отдаётся половому акту, тогда человек обречён на гибель, из которой потом он воскреснет к новой жизни. Адам и Ева, павшие жертвой греха, будут избавлены от смерти, если сын Божий Христос примет за них смерть на себя. Христос принимает грехи человечества на себя, и страдает так, как должно бы было страдать человечество, приходя к новой жизни, шанс на которую есть и у смертных людей. Как для людей, так и для Христа древо жизни становится источником смерти. Вюнше в большом количестве приводит материал, из которого следует, что для дерева креста, на котором был распят Христос, было взято древо жизни. Кроме всего прочего Вюнше приводит средневерхненемецкую загадку. Она гласит: «В саду находится благородное дерево, за которым осуществляют образцовый уход. Корни его простираются до основания ада (в англосаксонском стихотворении ад означает зал ползающих тварей, переполненный змеями и драконами), а его верхушка касается трона Бога, широкие ветки отбрасывают тень на весь мир. Дерево это роскошно и восхищает прекрасной листвой». Перед нами описание древа познания (= древо жизни), своей формой оно напоминает крест.

Когда Адам тяжело заболевает, он посылает своего сына Сифа в рай, чтобы тот достал для него бальзам милосердия. Но вместо бальзама ангел даёт Сифу три ветки (а по другим легендам три яблочных семечка). Их он должен посадить во рту Адама под языком. Адам вынужден от этого умереть, но из ветвей появятся деревья, одно из которых (в некоторых из легенд говорится, что, вообще, сажается только одна ветка, утроение скорее намекает на отношение древа к творению) позднее спасёт всё человечество, то есть и самого Адама тоже. Когда Адам узнает о быстро приближающейся к нему смерти, он начинает впервые в своей жизни смеяться23. Теперь, когда он мёртвый, ему больше не нужно умирать, в результате оплодотворения он заново входит в мир в качестве нового существа. Ветка сажается во рту (Фрейдовское перемещение снизу вверх). Как показывает Риклин24 на материале сказок, ветка означает фаллос и в качестве таковой она является наивысшей властью25. В руках Моисея ветка творит чудеса. Её сажают в саду властителя, который вскоре станет для Моисея тестем; только тот может освободить дочь властителя, кто умеет повелевать деревом, появившимся из ветки. А одновременно это ещё и испытание сексуальной потенции: Моисей, получающий это дерево от отца девушки, замещает отныне для неё место отца и теперь уже в качестве законного супруга. Да и королевский скипетр по мнению Вюнше происходит от древа жизни; поэтому в принципе королевская власть является символом сексуальной власти. Животворящее дерево (выросшее из той ветки) в большинстве легенд используется в качестве моста над водой. Вспомним хотя бы Ницше, который говорил о том, что человек должен послужить мостом для сверхчеловека: «человек есть нечто, что необходимо преодолеть», так говорит Ницше. Точно также должно быть преодолено и старое дерево, мост, по которому шествуют новые поколения. Так как дерево начинает играть роль символа сексуальности, животворящего фаллоса, то мы преодолеваем и самих себя, шествуя по этому дереву. После того как дерево смогло некоторое время послужить на пользу, оно погружается Богом в воду. Вода тоже является порождающей праэнергией, как и Адам, в которого помещается отломанная ветка — в результате такого размещения приходит обновление. Потонувшее дерево забывается всеми и только когда приходит время для распятия Христа, один из его врагов вспоминает об этом дереве:

«Ай,— думал он,— как ствол хорош,
Где лучше место кресту найдёшь.
Какой тяжёлый, не камень ль он,
Нести непросто его вдвоём».
«Росло оно на гроб ему,
Тому, кто людям принёс весну,
И смерть, и благо досталось нам
От древа жизни — в удел землян».

Какую же роль играет при этом Сын Божий? Как спасает он человечество? Вюнше упоминает различные германские сказки, которые имеют своим содержанием то, что больной отец или больная мать спасаются от смерти святой водой или райскими плодами. Впереди ещё будет речь о воде, плоды же являются потомками древа жизни. Вюнше обнаруживает в этих сказках мифы о весне: плоды древа жизни или живая вода являются символическими образами жизненной силы, посредством которых природа каждый год омолаживается. По мнению Вюнше больной отец или больная мать символизируют собой страдающую от власти зимы природу. В северных сагах мы обнаруживаем много мифов о весне, в которых Бог Солнца спасает землю, оплодотворяя её своими лучами. Вместо солнца и земли в песне о Нибелунгах (Nibelungenlied) фигурируют Зигфрид и Брюнхильда. Пребывающая в зимнем сне Брюнхильда (земля) становится спасённой победоносным светом (солнце) Зигфрида посредством того, что он рассекает её панцирь (ледяную корку) своим мечом, одновременно оплодотворяя Брюнхильду таким способом. Это явление здесь не называется оплодотворением, как это было в случае солнца и земли, вместо этого акт оплодотворения скорее изображается как рассечение, что к тому же ещё подчёркивается эротическим поцелуем. Важно то, что Зигфрид оплодотворяет в Брюнхильде свою мать. Мать Зигфрида это, конечно, Зиглинда, но Брюнхильда — её сестра, она любит то, что любит Зиглинда, а именно Зигмунда. Поэтому она легко берёт на себя роль Зиглинды. Таким образом, Зиглинда становится «персоной её мечты» или сексуальной личностью. Спасая Зигфрида, Брюнхильда спасает свои собственные мечты, своего ребёнка. Правильность этого утверждения, касающегося того, что Брюнхильда является матерью Зигфрида, доказывается в работе доктора Графа. Как и Ева, Брюнхильда нарушает заповедь отца и также как Ева из рая, Брунхильда изгоняется из царства Богов; нарушение заповеди (защита персоны своей мечты, грехи которой она одновременно берёт на себя) приносит и Брюнхильде сон, подобный смерти, от которого она избавляется весенним солнышком Зигфридом. Страстное желание смерти чаще всего является желанием умереть в любимом, именно так у Вагнера. Брюнхильда, полностью слившаяся с конём, умирает в огне (жар любви); умирая, она выкрикивает:

«Мне не нужно ни добра, ни злата,
Ни великолепия Богов,
Ни двора, ни дома на пригорке,
Ни полей, лесов и гор.
Не удивят предательство и злоба,
Союзы лицемеров и лжецов,
Не поразят жестокие законы,
Которые бичуют мудрецов.
Я поклонюсь одной моей любови,
Будь то на радость или на беду!»
«Гранэ, мой конь,
Поздравь меня скорее!
Да знаешь ли мой друг,
Куда ты держишь путь?
Сияя пламенным огнём,
Там сердце Зигфрида вздыхает.
Заржи мой друг,
И в путь скорей,
Ты знаешь как вести.
Помани, помани,
Да и в пламя вступи.
Моя душа летит туда,
Не зная трусости двора.
Как мне огонь сжигает сердце,
Как я стремлюсь тебя обнять,
Чтоб окружить себя любовью,
Твоим могуществом, мечтой,
Чтобы предать себя навеки
Тебе, мой милый и родной.
О мой Гранэ, приветствуй друга,
Пред нами Зигфрид, наш герой!
Так поцелую, что забудешь,
Чем жил на свете до того».

Смерть здесь является победоносной песнью любви. Одновременно Брюнхильда исчезает в Зигфриде: Зигфрид — это огонь, испепеляющий жар солнца. Брюнхильда растворяется в этом породителе жизни, сама становясь огнём. У Вагнера смерть чаще всего является ничем иным, как разрушительным компонентом, присущему инстинкту становления. Мы ясно видим это в «Летучем Голландце». Последний может быть спасён лишь тогда, когда он найдёт женщину, которая сможет быть ему верной. Зента способна на это; наивысшая степень её доверия проявляется в том, что она согласна в любви к Голландцу абсолютно на всё, то есть даже на общую смерть. Она любит по упомянутому Фрейдом типу «спасительницы». Фрейд обращает внимание на то, что существует довольно типичная фантазия спасения из воды, причём у мужчины спасаемая женщина превращается в мать этого мужчины, а если женщина спасает человека (ребёнка), то она ведёт себя как королевская дочь в саге о Моисее (Ранк), как мать, родившая этого ребёнка. Уже у Ницше мы видели, как он посредством всасывания в себя моря (матери) может становиться матерью. И в снах о родах мы видим то же самое явление. Точно так же и Зента может стать матерью, если она растворится в матери (море) и точно также Голландец становится породителем посредством возвращения (смерти) в породителе. Словно заново родившиеся на свет, обнявшиеся Зента и Голландец, поднимаются из воды26.

Для всех вагнеровских героев характерно то, что они, так же как Зигфрид и Брюнхильда, любят в полном соответствии с типом спасителя, они жертвуют собой ради любви и умирают. Поражает схожесть между северным Зигфридом и восточным Христом. Христос тоже жертвует собой для блага человечества. Зигфрид является Богом Солнца, а его возлюбленная — Мать Земля, но и Христос тоже является Богом Солнца. Христос умирает на древе жизни; его пригвождают к нему, Христос висит на нём словно плод этого дерева. Христос отмирает подобно плодам дерева и как семя падает на Мать-Землю. Это оплодотворение приводит к образованию новой жизни, к воскрешению мёртвых. Смертью и воскрешением Христа была искуплена вина Адама. Обратимся теперь к вопросу, в чём же состояло наказание Адама и Евы. Они хотели завладеть запретным плодом рая, что делать им запрещалось, так как отведать его можно было только после смерти. Поэтому, когда Бог обрекает Адама и Еву на смерть, то этим он предоставляет им право на запретное наслаждение. То же самое означает и другое наказание, состоящее в том, что Адам осуждается на возделывание земли (матери) в поте лица своего, а Ева — на рождение детей в муках. Что же по своей сути означает это наказание? Это — нанесение вреда индивидууму, так как влечение к продолжению рода приводит к разрушению индивидуума; как видите нет ничего странного в том, что представления о наказании столь охотно принимают сексуальный оттенок.

Чтобы отвратить от себя гнев Господень, богу начинают приносить жертву, то есть, вместо самого себя ему предают другое существо, чтобы самому продолжать существовать (становиться) и дальше. То, что первоначально было самым ценным, замещается менее значительными символами, которые тем не менее продолжают оказывать бессознательной сфере прежнюю службу, так как в бессознательной сфере символ полностью приравнивается к реальности. Самой ценной жертвой был сам Христос, взявший на себя грехи человечества и своей смертью искупивший жизнь людей. Причём Христу вовсе не нужно каждый раз действительно заново умирать за человечество: можно идентифицироваться с Христом, принимая в себя его плоть и кровь в образе хлеба и вина. Этим человек говорит: В результате сегодняшнего соединения с Христом, я принёс требовавшуюся от меня жертву смертью, и эта жертва позволяет теперь мне воскреснуть. Каким именно способом происходит эта идентификация с жертвой (в данном случае с Христом, чью плоть и кровь человек присваивает себе), видно по интересным сообщениям Eysen, которые я здесь приведу27. На жертвенных табличках в Мариенкирхе (Гросс-Гмайн, Германия) повествуется о многих несчастных случаях с указанием мотивов жертвующих лиц, желаемых изменениях и приносимой жертвы. Одна из надписей гласит:

«Когда ребёнок, купаясь в ванне, утонул, то мать горюя предприняла следующее, она обручила своего ребёнка с ещё живой жертвой и ребёнок стал опять живым» или «Когда зверь обгадил и разорвал голову ребёнка, то пришлось подыскивать подходящую живую жертву, после чего ребёнок стал здоровым».

При этом жертвенному животному достаётся на долю совершённое прегрешение, а несчастливцу даруется становление. Так было и в другой жертвенной надписи: «Ребёнок, рождаемый умирающей матерью, принесён на крещение, как только отец обручился с живой жертвой». Здесь, впрочем, вместо ребёнка приносится в жертву другой живой объект. Христос, ребёнок, умирающий за отца, является pars pro toto (часть за целое), отец в мгновенье зачатия всеми своими чувствами становится ребёнком: отец всегда есть то, что умирает в ребёнке, и опять же, отец есть то, что в ребёнке обновляется. А с течением времени живые жертвы в виде животных замещаются неживыми символами. Eysen в том же труде сообщает о вазах, выглядящих как человеческие головы. Вазы заполняются зерном и служат средством от головной боли. Этими горшками (называемыми «головка») благословляют, так как их берут от алтаря и ставят на голову страдающему, подобно тому, как накладывают руки, оказывая лечение. Значение «головка» станет ещё понятнее, когда мы узнаем о головах, скопированных со святых, которые, как и Христос, приняли смерть за любовь к человечеству, то есть, умерли жертвами. Такие жертвенные головы, скопированные с головы святого Иоанна, находятся в музее Reichenhall (Eysen). По своей символике это заполненные семенем плоды, раньше полагали, что семенем Христа. Лечение должно происходить посредством оплодотворения, и такое действительно так и бывает: одна из находок J. Arnold`а представляет собой деревянные головы, Arnold рассматривал их в качестве жертв при головной боли и при вступлении в брак. Нахождении рядом двух зол: головной боли и небрачного состояния показывает, что головная боль понималась тут в смысле Фрейдовского «перемещения вверх», о том же говорит и выбор формы головы для хранения семени. В других местностях глиняные головы использовались в качестве средства от бездетности; эти головы содержали внутри себя три вида злаков — 3 является символом оплодотворения! Вместо формы головы другие жертвенные символы подражали форме внутренностей. В фигуре внутренностей особенно большим изображался больной орган: требуемая Божеством для жизни деструкция и здесь перемещается на что-то другое, на что-то менее ценное. Прекрасно об этом говорит детский заговор: при этом нужно держать, скажем, пострадавший пальчик плачущего малыша и шептать: «Ой, как больно мы сделаем кошке, собаке, зайцу и т., только у бедненького Петечки ничего болеть не может…», и, действительно, у малыша тогда быстро проходит боль. При этом нужно ещё 3 раза сплюнуть через плечо, чтобы не было никакого сглаза. 3 — это символ зачатия, а сплёвывание — эквивалент опрыскивания святой водой, которая отпугивает демонов. По своему существу жертве родственны благоговейные извинения и приветствия: а если при этом ещё и падают на колени или бросаются ничком вниз в ноги властителю, то это будет означать: «Смотри, я предаю свою жизнь в твои руки, я лежу перед тобой уже мёртвым (фантазируемая, инсценируемая смерть), подари же мне жизнь (возрождение). Когда Сиф приходит в рай, чтобы попросить милосердия для своего отца Адама, то он посыпает свою голову землёй. «Ты есть прах и в прах превратишься» — сказал Бог человеку. Посыпая голову землёй Сиф этим говорит, что он уже превратился в прах (погребён в землю, так как она уже находится на его голове). Но путём возвращения к истокам (земля) возникает новая жизнь.

Интересную символику возникновения человека из земли мы встречаем в работе К. Колера28, на которую я теперь буду опираться. Раввинские древние писания признавали существование на земле полевых и лесных людей, которые могли до самого пупка погружаться в землю, посредством чего они питались из земли. Как говорит Мозес (Моисей) Маймонидес29 в своих комментариях к Мишне30, эти человекоподобные существа обладают человекоподобным голосом. На арабском языке их название означает «человечек» или «гном». «По мнению Саломона Бубера это мифическое существо является растением в облике человека, человекоподобная голова которого появляется на свет только после того, как он будет выдернут из земли». Симеон из Симса считает, что это животное ни чем не отличается от ядуа, по форме своей напоминает вьющееся (ползучее) растение, связанное с землёй посредством длинного каната, вырастающего из корня. Ни одно из животных не может приблизиться на расстояние, меньшее чем длина этого каната, без того чтобы не быть тотчас растерзанным. Но разорвав канат, можно убить «человечка»: тогда он ужасно сильно кричит и умирает. Ясно, что это растение-человечек находится внутри земли, словно ребёнок в чреве матери, и связан пуповиной с местом своего происхождения. Как в алгебре в принципе ничего не изменится от того, что мы какую-то величину будем называть α или β, так и бессознательной сфере совершенно всё равно, будет ли изображаться появление ребёнка посредством символики растений или человека. Как мы, называя, например, закон циклов дыхания законом «Траубэ-Херинга», показываем этим равное участие в открытии обоих исследователей, так и бессознательное схожим образом поступает со своим растением-зверочеловеком и подобными составными образами (см. Фрейд. «Истолкование сновидений»). Растение кричит, напоминая этим крик ребёнка при рождении. Этот крик является криком смерти. Пока ребёнок остаётся пребывающим в чреве матери, у него отсутствует самостоятельная жизнь; такое состояние в мифологии называют «фиктивной смертью» или «теневым существованием», как например, в царстве Прозерпины, где человек чувствует отблески жизни или предчувствует её существование, но воспринимается всё это только как тень. В царстве «матерей» не существует ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа, здесь вообще полностью отсутствуют любые противоположности, так как ещё не появилась способность дифференцировать первичный материал, праматерию. Только с дифференциацией по пути к самостоятельному организму человек становится обращённым к жизни и смерти (последнюю можно представлять в качестве попятной дифференциации). В самой жизни находится источник смерти, а в смерти — источник жизни. Развитие и появление ребёнка происходит за счёт матери, чаще всего при рождении ребёнка мать подвергается большой опасности. Матери наносится урон. А чтобы она не была полностью уничтожена, необходимо предоставить компонентам смерти какой-либо эрзац матери: необходима жертва. Например, можно выкопать растение (родить его), поливая его при этом кровью жертвуемых животных или уриной. Всё это продукты смерти (урина — выделяемый продукт распада). В древности у евреев существовало растение baarah, излучавшее огонь, а корни этого растения обладали волшебной силой, изгоняющей демонов и духов умерших. Выкапывание этого корня приносило человеку мгновенную смерть, потому и приходилось прибегать для этого к помощи собаки, выкапывающей лапами растение, которое человек поливал уриной и менструальной кровью. Приравнивание урины к менструальной крови говорит о том, что оба этих продукта являются так сказать половыми продуктами31, скрывающими в себе исцеляющую и плодотворную силу. Аналогичное персидское растение хаома (по Колеру это растительный или древесный человек божественной волшебной силы, которому поклоняются как Богу; хаома является чем-то наподобие древа жизни, вместо хаомы довольно часто фигурирует целительная трава жизни) растирается в ступке по ночам, в полном мраке, с обращением за помощью к Хадес32, при этом ещё хаому необходимо поливать кровью убитого волка. Хаома могла использоваться для убийства демонов. А выпивание напитка из хаомы наделяет человека качествами бессмертия и плодородия. Так же как Иисус, плод древа жизни, должен умереть, чтобы самому опять воскреснуть и тех, кто полностью идентифицировался с ним, наделить жизнью, так и божественная трава хаома (что-то вроде «дерева-человека») должна быть уничтожена, чтобы превратиться в оплодотворяющий напиток, наподобие того, как Иисус превращается в оплодотворяющее семя. В полном соответствии с опасностью этого растения у арабов считается опасным и возделывание полей33. По арабским верованиям каждый год во время сборки урожая один из рабочих должен умереть. Смертоносные качества почвы земли приписываются действиям «земляных людей». Поэтому люди вынуждены поливать поля кровью умиротворяющей жертвы. Земля то играет роль матери, которая кормит человечка посредством пуповины; потому и означает вытаскивание ребёнка из чрева матери рождение, то земля носит на себе плоды (детей), как это мы часто видим на наделяемом мужскими качествами дереве. Я обнаружила, что в символике дерева ребёнок и гениталии совпадают34, поэтому акт рождения может ещё означать и коитус.

Я благодарна господину Фрейду за обнаружение им идеи о том, что обрезание является символом кастрации. У определённых австралийских аборигенов существует церемония кастрации, в то время как у соседствующих с ними племён церемония заключается лишь в нанесении небольших надрезов. — Всё это церемонии принесения жертв: человек оскопляет себя, то есть, символически убивает в себе сексуальность, чтобы в реальной жизни на него не обрушивалась деструкция; конечно же без деструкции вообще невозможно никакое становление! Одна из женщин рассказывала мне, что когда под наркозом у неё вытаскивали зуб, она видела себя рождающей ребёнка. Нас не удивляет то, что в сновидениях вытаскивание зуба символически замещает рождение ребёнка. Теперь перед нами уравнение: рождение ребёнка = вытаскивание зуба = кастрация, то есть зачатие может рассматриваться как кастрация. Тауск рассказал мне о клиническом случае, в котором больной представлял себя коитус именно как кастрацию: при этом пенис отрезался внутри вагины. Как раз самоудовлетворение и изображается (в сновидениях) как вытаскивание зубов = кастрация. Поэтому вполне возможно выставить следующую формулу:

image-01

Самодеструкции можно избежать посредством уничтожения какой-либо жертвы. В христианстве Христос берёт на себя жертвенную смерть, избавляя людей от гибели, которые теперь в своём веровании могут фигурально переживать свою смерть, идентифицируюсь с Христом. В результате символической самодеструкции, так сказать, достигается то же самое, чего Христос достиг своей реальной самодеструкцией, а именно достигается воскрешение. В христианстве самодеструкция осуществляется в образе положения во гроб, обратного перемещения в Мать-землю. Воскрешение приравнивается возрождению.

Об одном из греческих обычаев Плиний пишет следующее: «умерший человек считает нечистым до тех пор, пока он не проделает символического возрождения» (Колер). Как доказал Либрехт, акт возрождения происходит через схожее с материнским лоно круглым отверстием на поверхности какого-либо объекта. В Индии инструментом возрождения является золотая корова; в эту корову помещают возрождающегося человека и потом его протягивают через детородные места коровы. А в Иерусалиме или Мекке вместо обратного перемещения возрождающегося человека в чрево матери, такое осуществляет за него жертвенная овца или коза. Это доказывает, что жертва здесь понимается как аналог помещения в материнское чрево. Процедуру пожертвования Колер описывает следующим образом: «До того, как войти в дверь дома, человек расставляет ноги, чтобы жертву можно было положить между ног. Потом жертву кладут на левый бок, мусульманин направляет её голову на юг или Мекку, а христианин — на восток или на Иерусалим и перерезают голову жертве непосредственно на самом пороге дома или перед домом. Когда возрождающийся человек является христианином, то на его лбу рисуется кровью крест. Потом христианин перешагивает через свою жертву и её кровь, и входит в дом, он приносит с собой в церковь одежду, которую будет носить, чтобы священник освятил её». Положение жертвы, находящейся между расставленными ногами человека, возвращающегося домой, соответствует положению рождающегося ребёнка. Да и на отношение к смерти Христа намекает кровавый крест, который рисуется на лбу возрождающегося человека. Человек умирает и возрождается в Христе.

И в этой главе мы видим, что становление выходит из деструкции; здесь тоже прародитель = одаряющий жизнью Бог превращается в ребёнка, который помещается обратно в материнское чрево. Смерть сама по себе ужасна, но смерть, стоящая на службе сексуального инстинкта, то есть, смерть в качестве деструктивного компонента, ведущего к становлению, приносит исцеление. Вечная жизнь не может принести человеку счастья; это мы видим и в легенде об источнике жизни. Приведу соответствующее место из саги об Александре (по Фридлэндеру): как-то случайно повар Александра оказался у искомого источника; повар хотел промыть в воде засоленную рыбу, и вдруг рыба ожила, выскользнула из его рук и уплыла. Повар тоже искупался в той воде и в результате купания достиг бессмертия, но ничего хорошего это ему не принесло: король, которому он рассказал о происшедшем с ним чуде, страшно разгневался, так как он никогда ранее не слыхал об этом, и велел повара, которого нельзя было убить, бросить в море. Повар превратился в опасного морского демона, которому (по другим легендам) нужно было приносить жертвы. Повар, пожелавший стать бессмертным, был наказан и наказание его заключалось в том, что он был опять помещён в воду, то есть, в первичный элемент (материнское чрево)35, и его деструкция, не находящая для себя в реальной жизни объекта, стала опасной и разрушительной. Аналогии к такой судьбе повара мы находим в корне мандрагоры36 или в опасных земляных человечках, пока ещё не родившихся. В результате убийства этих опасных растений их можно сделать исцеляющими человека (убивать = рождение). Другим аналогом беспокойно бушующего в воде повара является Летучий Голландец. На эти аналогия обращает внимание и Фридлэндер. По мнению Графа это неутомимое плавание Голландца по морям отражает его психическое состояние, в котором он понапрасну страстно желает отыскать подходящий для себя объект. И повар, стремящийся найти для себя смерть, и Летучий Голландец, оба говорят нам о том, что человек страстно стремится к эротической смерти, то есть, к смерти, приводящей к новому становлению, так как и Зента, и Голландец, поднимаются окруженные волнами.

«В соответствии с одним из древних преданий при изгнании из рая Адам получает на дорожку не посох (= древо жизни, по Вюнше), а геомантическое37 кольцо с крестом мира, кольцо, которое он передал потомкам; а уже через них кольцо попало в Египет и стало считаться тайной всех наук»38. Вместо древа жизни здесь по мнению Вюнше фигурирует кольцо. То есть, кольцо как и древо жизни является символом генезиса (возникновения). Вюнше обращает внимание на одно из мест в гётевском «Райнеке-лис» (песня 10, V, 7 и след.), где речь идёт о золотом кольце с тремя выгравированными на нём древнееврейскими словами, которые если верить лису, предназначены для короля: Три выгравированных имени принёс кроткий Сиф из рая на землю, когда он отыскивал бальзам милосердия. Как мы знаем из рая Сиф приносит три яблочных семечка или три рисовых зёрнышка, из которых потом должно появиться древо жизни39, так что три выгравированные на кольце слова являются символическими образами силы кольца, одаривающего жизнью. Теперь нам становиться понятнее и кольцо в песне о Нибелунгах, символическое значение которое заключается в оплодотворении и возрождении, это — жизнеутверждающая сила, принёсшая закат.

Мир может быть спасён только тем, что жизнь возвращается к своим первоистокам, а символически это может быть изображено так: кольцо (жизнь) возвращается назад на своё исконное место, откуда оно было когда-то взято.

Во второй части моей работы я намеренно ограничилась несколькими задачами, чтобы на несколько довольно разнородных примерах проиллюстрировать применимость к мифологии взглядов, к которым я пришла в первой части. Остаются для будущего более широкие и глубокие исследования, которые позволят доказать наличие деструктивных компонентов сексуальности и в отдельных реликтовых образах, имеющих психологическую или мифологическую природу. Но думаю, что приведённые мною примеры достаточно ясно показывают, что, в полном соответствии с биологическими фактами, влечение к продолжению рода и психологически тоже состоит из двух антагонистических компонентов, а потому оно столь же хорошо может быть как влечением становления, так и влечением разрушения.


Примечания

  1. В своём труде «Язык сновидений», появившемся после написания моей работы, доктор Штекель на многочисленных примерах показывает, что наряду с желанием жить в нас ещё существует желание умереть. Последнее понимается Штекелем как противоположность желанию жить, лежащему в сущности сексуального инстинкта (Wilhelm Stekel. Die Sprache des Traumes. Eine Darstellung der Symbolik und Deutung des Traumes in ihren Beziehungen zur kranken und gesunden Seele fuer Aerzte und Psychologen. Muenchen/Wiesbaden, 1911) [см. письмо Шпильрейн Юнгу, написанное в начале 1912 г.].
  2. Wilhelm Stekel (1868–1940) — венский психиатр и сексолог, один из первых последователей Фрейда. Позднее создаёт модифицированную психоаналитическую технику, в которой аналитик получает право на прямое вмешательство в жизнь пациента.
    Otto Gross. Zur Differentialdiagnostik negativistischer Phaenomene / Psychiat. Neurol Wschr. 37, S. 345–63 (1904). Отто Грос (1977–1920) — врач, аналитик, анархист, первым показал социальную обусловленность психоанализа: «Психология бессознательного является психологией революции».
  3. Юнг. Метаморфозы и символы либидо. «Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen», том III. 1911, S. 218,… Тут же Юнг делает замечание, не процитированное Шпильрейн: «Сегодняшние наши моральные воззрения идут навстречу таким желаниям, поскольку они касаются эротической судьбы. Столь необходимая для многих людей эротическая колесница часто довольно легко парализуется моральными контрдоводами, и человек охотно позволяет этому свершиться, так как здесь обнаруживается и социальный стимул стать „моральным“». К тому же это ещё и комментарий к его афёре: «мои намерения всегда были чистыми» — уверяет Юнг Фрейда, он оказывал поддержку Сабине Шпильрейн, проявляя «огромную моральную ответственность» (Переписка Фрейда и Юнга, письма от 7.3.1909 и от 11.3.1909).
  4. В известном словаре Dictionary of behavioral Science (Ed. B. Wolman) мы не находим термина «деструкция», там мы встречаем только: а) destructiveness = expression of aggressive impulses by destroying or defacing objects и b) destrudo — the emotional energy of Ares, a primitive, archaic, destructive energy which is normally fused with libido; when libido fails in a state of regression, the destructive energy takes over.
    Фрейд разводил понятия «влечение» и «инстинкт», считая что психоанализ завершается там, где речь идёт об определении «влечений и их метаморфоз». Тут психоанализ должен уступить место биологическим исследованиям («Детское воспоминание Леонардо да Винчи», 1910 г., GW, VIII, S. 209). «Психоанализ никогда не забывает о том, что он психика базируется на органическом фундаменте, почему психоаналитик занимается своими исследованиями только до этой границы, не заходя далее» (Die psychogene Sehstoerung in psychoanalytischer Auffassung, 1910, GW, VIII, S. 100,…). Поэтому предметом психоанализа могут быть лишь «психические представительства» влечений; позиция, которую Фрейд удерживал до тех пор, пока сам не приблизился к концепции смерти: «Обычно, во время психоаналитической деятельности стремятся создавать своё учение независимо от других наук, и тем не менее мы вынуждены искать опору для учения о влечениях в биологии. На основе далеко идущих размышлений о процессах, ведущих к жизни и смерти, вполне можно допустить существование двух видов влечений, соответственно противоположным процессам строительства и разрушения организма. Влечение, которое в принципе работает незаметно, преследует цель приведения живого существа к смерти, а потому и заслуживает названия „влечения к смерти“. В результате сотрудничества многих одноклеточных элементарных организмов оно обращается во вне, проявляясь как деструктивные или агрессивные тенденции. Другим влечением является хорошо нам известное по аналитической работе либидозное влечение к сексуальности и к жизни, лучше всего его называть Эросом, а намерением его является объединять живую субстанцию во всё большие единицы, чтобы этим сохранять жизнь и вести её к более высокому уровню развития» («Психоанализ» и «теория либидо», 1923 г., GW, XIII, S. 232,…). Так писал Фрейд в 1923 году. А в 1911 году он так писал Юнгу о «Деструкции как причине возрождения»: «А самым опасным мне представляется то, что Шпильрейн стремится психологический материал подчинить биологическому подходу» (Переписка Фрейда с Юнгом, письмо от 30.11.1911). «Я хорошо знаю о том, что Шпильрейн слишком большое внимание уделяет биологии. Этому я её не учил, она дошла до этого сама. Хотя я подхожу довольно схоже, это только из-за faute de mieux (фр. — за неимением лучшего)» — отвечал Юнг, чтобы ниже в письме посчитать «неизбежным кусочек биологии» для создаваемой им концепции генетического понятия либидо (Переписка Фрейда с Юнгом, письмо от 11.12.1911).
    Herbert Silberer. Bericht ueber eine Methode, gewisse symbolische Halluzinations-Erscheinungen hervorzurufen und zu beobachten / Jahrbuch, Bd. 1, 1909, S. 519. «Тяжёлый воздух, наполненный тайнами» вместо «чёрный воздух, наполненный тайнами», а также «там не существует границ между „Здесь“ и „Там“, между „вверху“ и „внизу“». Идеи Зильберера о «функциональных» категориях символов сновидений получили одобрение со стороны как Фрейда, так и Юнга. «Функциональными феноменами (феноменами достижений) я называю такие аутосимволические явления, посредством которых отображается состояние или работоспособность своего собственного сознания (или психического аппарата). Называются я их называю потому, что они ничего общего не имеют с материалом интеллектуальных актов, с их содержанием, а только имеют отношения к способу функционирования сознания» (Von den Kategorein der Symbolik / Zentralblatt 2, 1912, S. 183). И ещё: «Конкуренция желаний в человеческой психике, За и Против, борьба друг с другом различных стремлений и комплексов и т. д. отображается в мифах (и сказках) посредством функциональных категорий (сражающийся герой и т. д.)» (там же, S. 189). Херберт Зильберер (1882–1922) — Венский психоаналитик, с 1910 г. член Венского Психоаналитического общества. Юнг назвал его первооткрывателем «тайных нитей, идущих от алхимии к психологии бессознательного» В 1922 Зильберер совершил самоубийство.
  5. По Фрейду, бессознательное может постольку считаться безвременным, поскольку оно состоит только из желаний, которые оно способно изображать реализовавшимися в актуальный момент (Фрейд. «Истолкование сновидений». «Бессознательная сфера вообще безвременна. Фрейдовская «Психопатология обыденной жизни», 1904 г., GW, IV, S. 305. См. также высказывания Шпильрейн на дискуссии «О кажущейся безвременности бессознательной сферы» в Венском Психоаналитическом обществе 8.11.1911).
  6. Freud. Über den Gegensinn der Urworte (О наделённости первоначальных слов противоположным смыслом) / Jahrbuch, Bd. II, 1910, S. 179–85; GW, VIIII, S. 214–21)
  7. «Über den psychologischen Inhalt eines Falles von Schizophrenie» (О психологическом содержании одного из случаев шизофрении) / Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, том III, стр. 329 и след. Юнг видел в этом «типическую составную часть либидомифизма: первоначальную бисексуальность, бессмертность (неуязвимость) посредством вхождения в мать» (Метаморфозы и символы либидо / Jahrbuch, Bd. IV, 1912, S. 331)
    Ernst Mach (1838–1916) — проф. физики в Граце (Австрия) и Праге, с 1895 по 1901 гг. возглавлял кафедру индуктивной философии в Вене. Главный труд: «Анализ ощущений и взаимоотношения физического и психического миров» (19222 [1886]). «Внезапно я догадался о праздной роли, которую играет вещь в себе. Безоблачным летним днём на природе мир вместе с моим Я показался мне взаимосвязанной массой ощущений, только в Я она была более сплочена. Хотя размышления об этом появились гораздо позднее, именно этот момент стал решающим для всего моего мировоззрения». Шпильрейн прочитала труд Маха в 1906 году и сделала выписки в дневник.
  8. От лат «дивидирен» — делить. См. Spielrein. Schizophrenie / Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen III (1911), T. 1, Schlussbetrachtungen.
  9. Там же.
  10. Да и представление о загаженной земле может вызывать у шизофреничек сильные эмоции, если при этом больные бессознательно идентифицируют своё Я с землёй. См. Фрейд. Шутка и её отношение к бессознательному (GW, VI, S. 135,…)
    Скажем, почему художник не рисует например картину горячо им любимой матери, а вместо этого создаёт образ из эпохи Ренессанса? Да потому, что «цензура» не запрещает нам любить мать в «сублимированной» форме.
    Теоретическая искренность в психоаналитических исследованиях полового акта довольно редка. Фрейд с Юнгом были едины во мнении, что здесь мы имеем дело с «обусловленностью комплексами». Тема «любовь» закрыты, об этом свидетельствует их переписка. Путь идёт от «рецидива любви» в «Градиве», в которой представлены любящие «создания писателя» до «исцеления любовью» в статье «Введение термина нарцизм», показывающей что женщина неспособна к «полной объект-любви»; нравоучения и предостережения. Фрейд в образе «пожилого мужчины» называет «три неизбежных для мужчины взаимоотношения с женщиной»: «роженицей, товарищем, погубительницей» (статья «Мотив выбора ларца», GW, X). Юнг, пребывающий в образе Филимона, обнаруживает архетипический образ в бессознательном мужчин, их «образ души», аниму, мать, амазонку или гетеру. «Везде там, где обнаруживаются так сказать магически воздействующие взаимоотношения между полами, речь идёт о проекции образа души (анимы). А так подобного рода отношения очень частые, то и душа частенько остаётся бессознательной, то есть многие люди оказываются бессознательными, если рассматривать их отношение к внутренним психическим процессам… Когда образ души проецируется, тогда появляется безусловно аффективная взаимосвязь с объектом. А если проекции не обнаруживается, тогда возникает неадаптированное состояние, которое Фрейд описывал как „нарцизм“. Проекция образа души не позволяет обратиться к внутренним процессам, поскольку поведение объекта согласуется с образом души» (Юнг. Психологические типы, Werke VI, S. 511).
  11. Конечно же, мы можем переживать или скорее обращать внимание только на то (как и называть такое пережитым), что мы уже успели пережить в наших предках (Юнг. Значение отца для судьбы индивида / Jahrbuch, Bd. 1, 1909, S. 155–73).
  12. Юнг. Символы и метаморфозы либидо (Jahrbuch, III, 1911).
    Oskar Pfister. Die Froemmigkeit des Grafen LUdwig von Zinzendorf; ein psychoanalytischer Beitrag zur Kenntnis der religiosen Sublimierungsprozesse und zur Erlaerung des Pietismus. Leipzig/Wien, 1910. Оскар Пфистер (1873–1956) — протестантский священник и педагог в Цюрихе, с 1908 г. переписывался с Фрейдом, идеи которого пытался использовать в педагогике и теологии.
    Wilhelm Stekel. Beitraege zur Traumdeutung / Jahrbuch, Bd.1, 1909, S. 488,… «Танатос» вместо «танталос».
  13. См. мою работу, цитировавшуюся выше.
    Ludwig Binswanger. Versuch einer Hysterieanalyse / Jahrbuch, Bd. I, 1909, S. 174–356. Людвиг Бинсвангер (1881–1966) — вначале был младшим ординатором в клинике Бургхёльцли (Цюрих), а с 1911 по 1956 гг. директором частной клиники Беллевю в Кройцлинге, в 1910 г. — президент Цюрихской группы Международного Психоаналитического общества. Дядя Людвига Бинсвангера, Отто Бинсвангер (1852–1929), был заведующим психиатрической клиники Йенского университета (Германия) и лечил там в 1889–1890 гг. Ницше.
  14. См. Negelein. Das Pferd im Seelenglauben und Totenkult (Символ лошади в верованиях души и в культе мёртвых) [скорее всего имеется ввиду книга Julius von Negelein. Das Pferd im arischen Altertum. Koenigsberg, 1903].
    На самом деле у Ницше стоит «воздухом» (наслаждение и либидо в немецком языке схожи: Lust — Luft).
  15. См. статью Отто Ранка «О нарциссизме» / «Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen», том III, S. 401–26
  16. Подумайте хотя бы о страстных поцелуях и объятиях, распространённых в кругу молодых девушек. Такой привычный для женщин вид дружбы, наводил бы на совершенно другие мысли, если бы обнаруживался среди мужчин.
  17. См. статью Отто Ранка «Сага о Лоэнгрин» «Schriften zur angewandten Seelenkunde» (под ред. Фрейда).
  18. Wünsche A. Ex oriente lux. (Саги о древе жизни и о живой воде, восточные мифы.), Ляйпциг, 1905 г.
  19. Riklin. Wunscherfüllung und Symbolik im Märchen (Реализация желаний и символика в сказках). «Schriften zur angewandten Seelenkunde»
  20. См. работу Шпиттелера об имаго.
  21. О психологическом содержании одного случая шизофрении.
  22. Вюнше замечает, что хотя смерть исходит не от древа жизни, а от древа познания, многие из легенд не делают различий между древом познания и древом жизни. Первоначально имелось только древо жизни.
  23. По другой легенде, после того как Адам услышал послание Бога, он взывает: «Посади рядом с моей могилой дерево. Только как же жаль, что ты посеешь древо смерти. А возможно ты смягчишься и тогда моим прахом будет питаться древо жизни».
  24. Riklin. Wunscherfüllung und Symbolik im Märchen. «Schriften zur angewandten Seelenkunde»
  25. Здесь ветка или дерево фигурируют как мужские сексуальные символы, а у Отто Ранка в работе о саге, рассказывающей о Лоэнгрин, собраны многочисленные примеры, в которых дерево рассматривается как женский символ. Это говорит в пользу гипотезы Штекеля о бисексуальности символов.
  26. См. статью Отто Ранка «Сага о Лоэнгрин» «Schriften zur angewandten Seelenkunde» (под ред. Фрейда).
  27. Über einige Votivgaben im Salzburger Flachgau (О некоторых жертвенных надписях в районе Зальцбурга). «Zeitschr. Des Vereins für Volkskunde», 1901 г.
  28. Доклад по сравнительной мифологии, прочитанный в Цинциннати. Как доклад в виде статьи Seltsame Vorstellungen u. Gebräuche in der biblischen u. rabbinischen Literatur (Редкие представления и обычаи в библейской и раввинской литературе). Archiv f. Religionswissenschaft, XIII том, № 1.
  29. Moses Maimonides (1135–1204) — еврейский учёный, придворный врач Саладина (Каир). Маймонидес в своём главном труде изложил талмудические традиции в свете аристотелевской философии и стал посредником на пути передачи арабских знаний в Европу. Большое влияние оказал на Фому Аквинского и его учителя немецкого схоластического теолога, доминиканца Альбертуса Магнуса (1200–1280).
  30. Основополагающая часть Талмуда
  31. Они ведь происходят из одного и того же органа.
  32. Греческий бог подземного царства.
  33. Curtis. Ursemit. Religion im Volksleben des heutigen Orients (пер. на немецкий язык книги «Первобытный семит. Религия в жизни народов современного Востока»). 1903 г.
  34. Соответственно утверждению Штекеля. Похоже, что народ пытается объяснить процесс возникновения ребёнка после коитуса тем, что мужчина вносит внутрь женщины ребёнка.
  35. См. Ранк. Der Mythus von der Geburt des Helden (Миф о рождении героя). «Schriften zur angewandten Seelenkunde».
  36. своей формой он напоминает человеческую фигуру (по народному поверью он приносит богатство и счастье)
  37. Геомантия — искусство предсказывать судьбу по линиям и фигурам на песке.
  38. Wünsche. Vom Lebensbaum u. Lebenswasser (О древе жизни и живой воде). По мнению Вюнше во многих легендах древо жизни = древу познания. Сравни с мнением Ницше, для которого познание = любви.
  39. Там же.