Символика животных и фобия у одного мальчика

В статье Сабина Николаевна Шпильрейн-Штефель описывает разворачивание эдиповой любви мальчика к матери и последующее возникновение на этой основе страха перед родительской фигурой.

Маленький Миша был физически здоровым, веселым, совсем разбалованным матерью ребенком. Обычно мать называла его Муней или даже еще ласковей «Муничка». В русском языке это краткая форма от «Мамуня»1 — ласкательная форма слова «мама». Имя первого объекта любви «мама» или «матушка» между тем является употребительной ласкательной формой, и не только по отношению к женщинам, но к мужчинам2 . Образованные женщины используют эту ласкательную форму только по отношению к детям, но здесь есть еще одно психологическое обоснование. Так, например, мать просит своего мальчугана: «Иди, матушка, сделай это для меня». Она настолько проникнута единением со своим ребенком, что не отделяет его от себя. Особенно четко этот процесс проявляется в сновидениях любящих матерей: в них ребенок регулярно является «желаемой личностью» матерей, т. е. символическим репрезентантом ее самой с ее собственными физическими и душевными печалями, желаниями и страхами.

Мишина мать также чувствует за своего сына, в то время как мальчик, отчасти по причине аналогичной чувственной установки матери, выдает мужские ласкательные имена. При этом следует учитывать иронию — «Ты должен также быть мужчиной». Какое-то время Миша с пристрастием называл мать то «серый зайчишка», то «воришка плут». Это характерные образы из мира русских сказок. «Серый зайчишка» — это маленькое, пугливое животное, которое много страдает от несправедливости сильных и нуждается в защите. «Пушистый ты, серый» — часто говорил Миша своей матери. Обычно воспитательницы называют своих воспитанников «куцый зайчишка»3, что означает то же самое, что и «маленький зайчик». У Миши тоже была воспитательница из простого народа, которая раньше была его кормилицей. Теперь он дает матери свое прежнее имя. В противоположность «серому зайцу» «воришка плут» — это самостоятельный хитрый индивидуум, которого давно следовало бы наказать, если бы его только смогли поймать. Эти два противоположных качества матери Миша, наконец, объединил в новом ласкательном имени для нее, а именно: «серый воришка».

Это все равно что, если бы он назвал ее:

«И все-таки ты маленький пугливый, пушистый зверек, но при этом и хитрый, так что с тобой нужно быть настороже; можно было бы подумать, что ты мужчина — ты такая хитрая — посмотрите только на этого мужчину! — но при этом ты все же маленький серый зайчишка!»4

«Ах, какой же он хитрый, этот серый»,— иногда кричал мальчик в восторге, указывая на мать. Одним из любимых его занятий было обманывать мать. Когда она поймала его, он признался, смеясь:

«Я обманываю только тебя, ты, хитрый, ты, серый воришка, ты! Так забавно обманывать тебя!»

Окруженный материнской любовью, мальчик долгое время тосковал по отцу, к которому он был привязан нежной любовью. К другим людям, а именно к мужчинам, он ревновал. Он долгое время не мог показать этого матери до тех пор, пока она не спрашивала совета, например, куда можно пойти гулять, учитывала мнение какого-либо мужчины. Однажды в такой момент у него случилось сильное расстройство, он хотел искусать и исщипать мать. Когда ему стало лучше, плача, он попросил у нее прощения — он сам не знал — почему у него появилось желание измучить любимую маму; она принесла ему горе, он знал, что поступает нехорошо, но не мог прекратить.

Миша был очень нервозным ребенком, и чем дальше, тем сильнее повышалась его нервозность. В возрасте 10 лет он заболел фобией обезьян. Страх был настолько велик, что он не мог оставаться в комнате один, да — несколько раз он даже боялся идти в туалет, если мать не ждала его за дверью. Ему всегда казалось, как будто на него хотела прыгнуть обезьяна. Случайно я вспомнила, что раньше из любви к матери мальчик называл ее «злая мартышка»5, а сейчас совсем забыл об этом. Чтобы вызвать это в его памяти, я спросила Мишу, не видел ли он где-нибудь похожую обезьяну. Да: он задумался, пожалуй, он видел одну в зоопарке. Это была мартышка. Я хотела знать, напоминает ли ему эта мартышка кого-нибудь. Правильно: он вспомнил, что однажды он был очень зол на свою мать; он думал, что она хочет прыгнуть на него, как сейчас эта обезьяна. С тех пор он называл ее «злая мартышка». Имеется рассказ на русском языке для маленьких детей об одном мальчике, который, несмотря на строгий запрет, дразнил обезьяну, сидящую в клетке, и был наказан за это рассерженным животным.6 Теперь его фобия обезьян развивалась следующим образом: очевидно, он хотел сделать что-то такое, из-за чего мать сильно разозлилась. Мать пригрозила ему, а ребенок отнесся к этому, как к развлечению, в то время он идентифицировал свою любимую мать через смешное ласкательное имя наказывающей мартышки. Со временем отношение к матери как к животному вытеснилось в бессознательное: Мише необходимо много времени на размышление, чтобы вспомнить об ассоциации мартышка-мать. «Мартышка» стала символическим репрезентантом наказания для уже неосознанного, ранее отмеченного удовольствием прошлого, и, в соответствии с этим, превратило бывший аффект удовольствия в аффект страха. Что это было за прошлое, к сожалению, мне не удалось узнать, потому что я редко видела мальчика. Отец ребенка сообщил мне о похожем символизировании родителей в образе собак. Это было в сновидении: Миша видел котенка, которого затравили собаки, и ему было очень жаль животное. Отцу без труда удалось установить отношение сновидения к реальности: днем раньше Мише пришлось выслушать многочисленные упреки со стороны родителей, и ему также грозили наказанием. Теперь родители были в сновидении собаками, которые затравили его, маленького котенка. Во «Вкладах к толкованию сновидений»7 Фрейд анализировал фобию волков у одного мальчика.

Мой маленький доклад, естественно, не является полным анализом. История Миши лишь показывает, что веселые и страшные животные, в соответствии с утверждениями Фрейда, являются символическими репрезентантами родителей, у мальчика — главным образом, репрезентантом матери.

В качестве сравнения мне в голову пришел забавный рассказ о детях одного знакомого мне врача, который я услышала случайно. Малыши, мальчик и девочка, с удовольствием играли в папу и маму. При этом роль отца была отдана кролику, в то время когда мать должна была изображать коза. Зверьки также получили имена обоих родителей, Лео и Мари. «Дурные привычки» были строго запрещены детям. Цель была достигнута, потому что теперь малыши звали своих любимцев не «Лео» и «Мари», а «дорогой — дорогая», как обычно называли друг друга отец и мать. Запрет относился лишь к именам, потому он для маленьких головок еще не стал очевидным, что отец и мать занимают в ряду животных более высокое положение, чем кролик и коза.

Примечания

  1. Имеется в виду: мамуня — муня, мамуничка — муничка.
  2. Известный «батюшка» в русских сказках в противоположность используется лишь по отношению к мужчинам.
  3. Аналитикам это напоминает о том, что у зайца короткий хвостик. Возможно, отсюда «куцый заяц». Я не знаю, является ли эта ассоциация всеобщей.
  4. Иногда Миша дает матери еще одно имя с составляющей «куцый». Имя не непостоянно, но ни мать, ни Миша не замечают этого.
  5. Порода обезьян. В русском языке «мартышка» женского рода.
  6. Возможно, речь идет о рассказе Л. Н. Толстого «Прыжок».
  7. Скорее всего, речь идет о статье: «Материалы сказок в сновидениях» (Freud, S. Märchenstoffe in Träumen (1913d) / / G. W. — Bd. 10. — S. 2—9).]