О сознании и деятельности человека

В статье Сергей Леонидович Рубенштейн формулирует общие принципы находящие свою конкретизацию в исследованиях его и его учеников.

Исторический ход развития философско-психологической мысли поставил перед советской психологией задачи исключительного значения. Советская психология начинала свой путь, когда психологическая наука за рубежом вступила в полосу кризиса. Этот кризис, как и кризис физики, о котором писал Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», как и кризис других наук — от литературоведения до математики включительно — был кризисом методологическим. Задача, вставшая перед советской психологией, заключалась в том, чтобы, не ограничиваясь мелочными поправками и коррективами, перестроить самые основы традиционной психологии и, сохраняя преемственность исторического развития науки, вместе с тем преодолеть порочные идеалистические и механистические теории, которые столетиями довлели над психологией. Естественно, что эта задача не могла быть разрешена сразу. Для ее разрешения потребовалась многолетняя напряженная работа теоретической мысли, сочетавшаяся с экспериментальным исследованием и порой острой методологической борьбой. В конце концов, советская психология, опираясь на марксистско-ленинскую методологию, проложила себе свой путь и добилась, особенно за последние годы, определенных достижений.

Если, отвлекаясь от всего частного и специального, выделить основное и решающее, то можно утверждать, что советская психология за последние годы сделала и делает два важнейших дела. Выражая принципиальные достижения советской психологии в исторических формулах, связывающих то, что делают сейчас советские психологи, с предшествующей историей отечественной научной мысли, можно сказать:

  1. Советская психология приняла на себя разрешение основной задачи, которую поставил перед нашей наукой И. М. Сеченов, выступив против «обособителей» психического, и проложила свой путь для ее разрешения. Основной порок старой традиционной идеалистической психологии Сеченов видел в том, что она выключает психику из связи с реальной материальной действительностью и превращает ее в обособленную сферу вместо того, чтобы трактовать ее как «психический элемент» единого процесса, начинающегося с воздействия действительности на человека и кончающегося поступком. Реализуя в плане психологической теории и психологического исследования принцип психофизического единства в его диалектико-материалистическом понимании, советская психология преодолевает идеалистическое «обособление» психического и включает психику, сознание человека в контекст его жизни и деятельности. Таково первое основное дело, которое совершает сейчас советская психология.

  2. Преодолевая «обособление» психического, вводя психику, сознание в контекст жизни и деятельности человека, советская психология тем самым открывает себе путь к разрешению ряда важнейших вопросов практической жизни. В дни Великой отечественной войны против фашистских варваров эти новые установки дали возможность советским психологам — заодно с представителями других отраслей советской науки — включиться в работу по оборонной тематике на помощь фронту. Своим решением сеченовской задачи советская психология создает теоретические предпосылки для осуществления (в отношении психологии) того «одействотворение» науки, которого так настойчиво требовал А. И. Герцен, борясь против «буддистов» от науки, господствовавших в немецкой науке его времени. Установление органической связи с практикой — таково второе важнейшее, дело советской психологии.

Сеченовскую задачу советская психология разрешает: а) вскрывая единство психики и деятельности (поведения) в процессе развития, б) намечая пути — в. области психофизиологии движения и ощущения — для построения подлинного единого психофизического исследования, которое соотносило бы психологические и физиологические данные в едином контексте, в) разрабатывая новое учение о сознании и непосредственно связанное с ним новое учение о психологическом содержании и строении деятельности.

Обособление психического имеет давнюю историю. Оно выразилось в традиционном! раздвоении души и тела. Это раздвоение мы находим в идеализме Платона с его учением о бессмертной душе, в христианском мировоззрении с его враждебностью к тленной плоти. Свое законченное философское оформление оно получило в концепции сознания, оформленной Декартом. Один из великих создателей современного естествознания, материалист в понимании природы, Декарт стремится распространить материалистические принципы и на научное объяснение поведения организмов, для чего он впервые вводит понятие рефлекса. Однако вместе с тем, дуалист в идеалист в трактовке «духа», он оформляет то интроспективное понятие о сознании, которое в течение столетий господствовало в идеалистической психологии и косвенно обусловливало многие, даже и внешне враждебные ей концепции. Суть этого идеалистического учения заключается в том, что сознание сводится в основном к интроспекции, к самоотражению собственного содержания и превращается в замкнутый внутренний мир, в который проникают лишь путем самонаблюдения. Выделив и подчеркнув, с одной стороны, в сознании момент знания, познания, осознания, рефлексии на жизнь, который у него впервые отчетливо выделяется из самой жизни и переживания, Декарт вместе с тем, ограничивая духовное сферой интроспекции, самонаблюдения, закладывает основы того идеалистического понятия сознания, которое стало средоточием кризиса психологии в XX столетии. Рефлексия или особое, отличное от внешнего «внутреннее чувство» Локка, в свою очередь определившего концепцию так называемой эмпирической психологии и психологии экспериментальной, зародившейся в середине XIXстолетия, было лишь эмпирическим вариантом той же декартовской интроспекции.

Замкнув, таким образом, сознание в самом себе, тем самым выключили сознание из реального контекста жизни и деятельности человека. Сознание отрывалось от объективного бытия, осознанием которого оно в действительности является, и от поведения, от практической деятельности, в ходе которой складываются реальные, материальные отношения человека с объективным внешним миром. Тем самым, с другой стороны, поведение человека, оторванное от сознания, стало представляться лишь совокупностью реакций. Вся «поведенческая» психология различных видов и толков (как российская «рефлексология», так и американский «бихевиоризм»), в кризисе психологии противопоставившая себя идеалистической психологии сознания, была на самом деле лишь оборотной стороной все той же интроспективной идеалистической психологии сознания: бездейственная сознательность, с одной стороны, и бессознательная действенность слепых реакций — с другой, были лишь двумя проявлениями одного и того же разрыва, одного и того же «обособления» сознания.

Философское мировоззрение, нашедшее себе заостренное выражение у Декарта, и идущая от него традиция провели по миру целый ряд сечений. Они создали разрыв между субстанцией мыслящей, но не протяженной, и протяженной, но не мыслящей, расколов, таким образом, весь мир на двое: между материей и движением, возникающим будто бы всегда лишь в результате внешнего толчка, между первичными — объективными — и вторичными — субъективными — качествами, между чувственностью и мыслью. Преодоление этого—картезианского—дуализма в целом, в общефилософском плане требует поэтому иного разрешения целого ряда основных философских проблем. Но применительно к психологии основное значение приобретает то противопоставление психики и деятельности, внутреннего и внешнего бытия человека, которое сложилось на дуалистической основе общего философского мировоззрения, внешне противопоставившего материальное и духовное; оно и привело психологию к кризису. Поэтому раскрытие единства и взаимопроникновения психики и деятельности (поведения) — это ключевая позиция, с которой должна была начаться перестройка традиционной психологии, созданной «обособителями» психического.

Основы новой трактовки этой центральной проблемы закладываются советской психологией в учении о развитии психики, превращающем последнее в существенную составную часть общего эволюционного процесса. В процессе эволюции психофизические функции, начиная от элементарной чувствительности и кончая более сложными психическими процессами, так же как и психические свойства индивидов, формируются и развиваются внутри конкретных форм поведения и в зависимости от них: возникая из потребностей поведения, новые формы психики в свою очередь обусловливают новые формы поведения. Таким образом психические компоненты включаются в эволюцию форм поведения. Раскрытие таким образом единства и взаимозависимости развития психики и форм поведения открывает путь для построения общей теории, которая выявляет определяющую роль образа жизни в развитии психики.

Согласно очень распространенной в последнее время точке зрения, материалистическое решение вопроса о развитии психики усматривается в том, что различным срезам в развитии нервной системы соотносят соответствующие им срезы в развитии психики. Такие психофизические корреляции приводят в психофизической проблеме к параллелизму, а в трактовке эволюции — к подмене генетического подхода сравнительным. Вычленяя, с одной стороны, строение нервной системы, и с другой — психические функции, устанавливают между ними одностороннюю зависимость. Между тем развитие осуществляется лишь в результате единства и взаимозависимости строения и функций — на основе ведущей роли образа жизни, контролирующего развитие как строения организмов, в частности их нервной системы, так и их функций, в том числе психофизических. Поэтому, когда исходят из односторонней зависимости функций, в частности психофизических, от строения, неизбежно генетический подход подменяется сравнительным, который ограничивается сопоставлением статически взятых срезов на разных уровнях развития нервной системы и психики вне самого процесса развития; подлинно генетическое дарвиновское учение о биологической эволюции подменяется в таком случае сравнительной (а не подлинно генетической) морфологией, над которой надстраивается сравнительная физиология и может быть надстроена только сравнительная (а опять-таки не генетическая) психология.

В действительности нервная система и мозг развиваются не сами по себе, а как зависимая составная часть развития организмов. Это же последнее совершается в контролируемом естественным отбором процессе приспособления к среде, осуществляющемся посредством соответствующих форм поведения. Формы же поведения животных включают психические функции как существенные компоненты. Поэтому эволюция психики является существенной составной частью общего эволюционного процесса. Не только развитие психики не может быть понято иначе, как на основе общего процесса биологической эволюции, но и обратно: нельзя дать подлинно генетическую — а не сравнительную лишь — трактовку эволюционного процесса, не включив в него в качестве существенной составной части развития психики. Недаром Дарвин, рассматривавший эволюционный процесс в целом, уделял такое большое внимание психике. И недаром Северцев, строивший подлинно генетическую, а не сравнительную лишь морфологию, свою работу, посвященную общему учению об эволюции, озаглавил «Эволюция и психика». Так ставился для него вопрос. Так ставится он и для нас, для разрабатываемой советской психологией теории развития психики. В своем учении о развитии психики советская психология продолжает дело Дарвина и Северцева.

В учении о развитии, разрабатываемом сейчас советской психологией, вскрывается определяющая роль образа жизни в развитии психики и выявляется, что, как было сказано выше, психофизические функции и психические процессы формируются и развиваются внутри конкретных форм поведения и в зависимости от них; возникая в процессе эволюции из потребностей поведения, новые формы психики в свою очередь обусловливают новые формы поведения1.

Говоря о достижениях советской психологии в этом направлении, необходимо наряду с ее достижениями в области теории отметить особо большую, ценную, привлекшую к себе внимание и за рубежом работу советских зоопсихологов — Боровского, Ладыгиной-Котс, а также Войтониса, Рогинского и др.— в плане конкретных исследований. Продолжая дело основоположника зоопсихологии в России Вагнера, они обогатили зоопсихологию ценнейшими новыми фактическими данными.

Намеченное советскими психологами учение о развитии психики в процессе эволюции создает естественнонаучные предпосылки для психологического учения об историческом развитии человеческого сознания — учения, исходящего из основных положений, сформулированных классиками марксизма-ленинизма и гласящих: «каков образ жизни людей,— таков образ их мыслей» (Сталин).

Первые основы подлинно научной исторической психологии заложены Марксом еще в ранних его работах. В «Подготовительных работах для «Святого семейства» Маркс писал: «только благодаря (предметно) объективно развернутому богатству человеческой сущности получается богатство субъективной человеческой чувственности, получается музыкальное ухо, глаз, умеющий понимать красоту форм,— словом, отчасти впервые порождаются, отчасти развиваются человеческие, способные наслаждаться чувства, чувства, которые утверждаются как человеческие существенные силы. Не только обычные пять чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и т. д.), одним словом, человеческое чувство, человечность органов чувств, возникают только благодаря бытию их предмета, благодаря очеловеченной природе. Образование пяти чувств, это — продукт всей всемирной истории»2. Порождение (в ходе исторического развития, на основе развития общественной практики) техники, науки а искусства — вообще, различных областей культуры, с одной стороны, и с другой — технических способностей и интересов, эстетических чувств, научного мышления — вообще различных способностей человека — это две стороны единого процесса, в котором Причина и следствие непрерывно меняются местами. Это положение по существу является конкретизацией принципа психофизического единства диалектического материализма применительно к историческому развитию человеческого сознания. В процессе созидания материальной и духовной культуры духовные способности человека и его сознание не только проявляются, но и формируются. Необходимые для создания и развития человеческой культуры высшие формы человеческого сознания в процессе ее созидания и формировались; будучи предпосылкой специфически человеческих форм трудовой деятельности, сознание является и ее продуктом.

Обширный конкретный материал по истории человеческого сознания, характеризующий качественное своеобразие ее ранних ступеней, накопили этнографические исследования (в том числе и неутомимого русского путешественника Миклухи-Маклая). Особенное значение для восстановления предшествующей истории развития сознания и установления его стадиальности имеют данные по палеонтологии и вообще истории языка. Потебня первый сделал замечательную попытку наметить на материале истории славянских языков развитие форм мышления и сознания. Затем Марр на новой марксистской методологической основе попытался анализом единого языкового процесса, в частности палеонтологии речи, установить стадиальность исторического развития форм сознания. Существеннейшее значение вообще и в частности для психологии имеет раскрытие изменяющихся в процессе исторического развития взаимоотношений общественного и индивидуального сознания. Этот план исторической психологии для психологии марксистской имеет особое значение. Однако до сих пор эта область психологии в марксистском духе еще мало разработана. Здесь работу лишь предстоит еще развернуть.

Иначе обстоит дело с психическим развитием индивида, которое является предметом интенсивного изучения. В центре нового учения о путях развития личности и формирования ее психических свойств — положение о «кольцевой» зависимости между психическими свойствами человека и его деятельностью: в деятельности человека — в учении и труде — его психические свойства на основе наследственных задатков как предпосылок, обусловливающих, но не предопределяющих его развитие, не только проявляются, но и формируются. Это положение относится как к способностям, так и к характерологическим свойствам. Способности человека в деятельности его не только проявляются как нечто неизменное, раз и навсегда данное, задатками предопределенное и лимитированное, но и формируются. Таков основной тезис того учения о способностях, к которому сейчас приходит современная советская психология. Задатки — наследственные свойства периферического и центрального нервного аппарата — являются, конечно, существенными предпосылками способностей человека, но они все же лишь обусловливают их, но не предопределяют. Между задатками и способностями — еще очень большая дистанция: между одними и другими — весь путь развития личности. Задатки — лишь предпосылки развития способностей. Развиваясь из задатков, способности являются все же функцией не задатков самих по себе, а развития индивида, в которое задатки входят как предпосылка, как исходный момент. Задатки многозначны; они могут развиваться в различных направлениях. Будучи предпосылкой успешного хода деятельности человека, его способности, обусловленные задатками, вместе с тем являются в той или иной мере и продуктом его деятельности.

Эта кольцевая взаимозависимость способностей человека и его деятельности опосредована взаимозависимостью между способностями, их развитием и умениями, которыми человек овладевает в процессе деятельности.

Это положение можно продемонстрировать на примере музыкальных способностей. Н. А. Римский-Корсаков в своей автобиографии писал, что вскоре после «Псковитянки» отсутствие гармонической и контрапунктической техники, т. е. технических средств композиторской деятельности, приостановив эту последнюю, вызвало временное оскудение его «сочинительской» фантазии; затем овладение новыми техническими средствами, открыв снова пути для композиторской деятельности, привели к возрождению его фантазии. А экспериментальное исследование (Теплова, Кауфмана) показало, что и наиболее устойчивая, органически обусловленная составная часть музыкальных способностей — чувственная основа музыкального слуха, в частности восприятие высотных разностей,— как по своему типу, так и в отношении порогов чувствительности обусловлена деятельностью человека и изменяется в процессе ее.

Мы непрерывно наблюдаем в жизни, вокруг нас, где повседневно на работе — в учебе и труде — формируются и отрабатываются способности людей, подтверждение этого общего положения, согласно которому способности людей не только проявляются, но и формируются в их деятельности. Об этом свидетельствует беспрерывный подъем на самые вершины научного и художественного творчества все новых дарований из толщи рабочего класса, из народных масс прежде, в царской России, угнетенных национальностей. Эти дарования глохли и гибли, когда им не давали проявляться; свободно проявляясь, они сейчас широко и мощно развиваются. Это — факты, мимо которых подлинная наука никак не может пройти. Вызванные к жизни всем социально-экономическим строем Советского Союза факты изменения сознания людей и развития их способностей являются бьющим в глаза разительным ответом советской действительности и советской науки на лженаучные фашистские измышления о «высших» и «низших» расах, о крови и расе как «решающих» факторах, предопределяющих возможности индивида и его судьбы — их так называемые «антропологические», а в действительности зоологические, представления о человеке как экземпляре «высшей» или «низшей» породы. Этому их зоологическому «антропологизму» противостоит сейчас наш подлинный гуманизм.

Положение, сформулированное нами в отношении способностей, мы можем обобщить. Оно распространяется и на характерологические свойства, которые также не только проявляются в поступках людей, но в них и формируются. Дисциплинированный человек обычно поступает дисциплинированно. Но как он становится дисциплинированным? Только подчиняя все свое поведение неуклонной дисциплине.

К кольцевой зависимости между поступками и характерологическими свойствами людей надо еще присоединить кольцевую зависимость между жизненными обстоятельствами, обусловливающими поступки людей, и поступками, которыми люди изменяют обстоятельства своей жизни. Собственные поступки людей непрерывно порождают и изменяют, переходя в них, обстоятельства жизненного пути людей.

В нашей советской стране формирование и изменение сознания людей так именно и совершаются — включением их в реальное общественное дело. Не до построения социалистического общества, как того хотели социалисты-утописты, просветители-идеалисты, должны быть воспитаны люди,— по своим внутренним качествам отвечающие условиям и требованиям социалистического общества, в самом процессе его построения, включаясь в него, они и формируются, и только, так они и могут сформироваться. Когда мы говорим о «кольцевой» зависимости между характером человека и его поведением, его делами и поступками — в противовес тем, которые, согласно общепринятым в традиционной психологии взглядам, видят лишь одностороннюю зависимость поступков, поведения от свойств характера,— мы лишь переводим на язык специальных формул ту фундаментальную истину, о которой повседневно свидетельствует советская действительность, где так именно — в самом процессе строительства социалистического общества и в борьбе за целостность и развитие социалистического государства — под руководством товарища Сталина воспитываются и формируются миллионы советских людей.

За кольцевой взаимозависимостью между характером и поведением вскрывается далее кольцевая взаимозависимость между характерологическим и свойствами и мотивами поведения. Каждый действенный мотив поведения, который приобретает устойчивость,— это в потенции будущая черта характера в ее генезисе, и черта характера — это сгусток мотивов, который, раз за разом реализуясь в поступках человека, оседая в нем, переходит в личностное свойство. Именно через мотив и в мотиве открывается путь для подлинно действенного формирования характера. Это же положение о взаимозависимости мотивов поведения и свойств характера открывает также путь для освежения и некоторого движения в приобревшем явно застойные формы обычном учении о характере, замыкающемся по преимуществу в достаточно произвольных классификациях, не опирающихся на какую бы то ни было попытку вскрыть пути формирования характера в его исходных закономерностях.

В открывающемся таким образом понимании развития способностей и формирования характерологических свойств человека в корне, в самой своей основе преодолевается представление о фаталистической предопределенности судьбы людей наследственностью и какой-то будто бы неизменной средой: в конкретной деятельности, в труде, в процессе общественной практики у взрослых, в ходе воспитания и обучения у детей психические свойства людей не только проявляются, но и формируются. В новом свете выступает, таким образом, кардинальная проблема развития и формирования личности, ее психических свойств и особенностей: в деятельности человека, в его делах — практических и теоретических — психическое, духовное развитие личности не только проявляется, но и совершается.

Таким образом в процессе развития повсюду вскрывается единство психики и поведения. Оно выступает здесь в виде кольцевой зависимости между ними и выражает их взаимообусловленность как звеньев единого процесса, в котором причина и следствие непрерывно меняются местами. Для преодоления «обособления» психического существенно, однако, не ограничиваясь этим, вскрыть единство в самом строении психики и деятельности человека.

Преодолеть «обособление» психического — это значит, в конечном счете, разрешить психофизическую проблему (т. е. вопрос о взаимоотношении психического и физического) в духе единства в его диалектико-материалистическом понимании. Осуществление психофизического единства в практике конкретного исследования должно выразиться, прежде всего, в построении подлинно единого психофизического исследования: Это — по существу, та самая проблема, которую так остро ставил и воспринимал И. П. Павлов, когда он считал необходимым объединить психические данные и физиологические, «наложив» первые на вторые, и видел в этом одну из важнейших задач современной науки. Речь при этом идет, конечно, не о том, чтобы, наложив, механически свести психическое к физическому или физиологическому,— речь идет о том, чтобы объединить их в едином, хотя и многоплановом, контексте, адекватно соотнеся психические и физические данные внутри него.

Замысел такого построения исследования, при котором в ходе единого исследования, при разрешении единой проблемы оно переносилось бы то по преимуществу в физиологический, то в психологический план, никогда не вырывая психологических и физиологических данных из их соотнесенности друг с другом, не «обособляя» их, вырисовывался, по-видимому, уже перед умственным взором И. М. Сеченова. Для преодоления «обособления» психического и осуществления принципа психофизического единства не на словах только, а на деле, необходимо построение такого именно исследования.

В настоящее время, как нам представляется, наметились конкретные пути для реализации этих установок в исследованиях советских психологов и физиологов, прежде всего в исследованиях, посвященных психофизиологии движений и проведенных частично в дни Великой отечественной войны, в связи с изысканием наилучших методов восстановления двигательных функций раненой руки. Не так давно эти исследования докладывались на конференции, на которой психологи и физиологии объединились в общей работе. Характерной особенностью этих исследований является то, что, проводя их, психолог оказывается по естественной логике вещей одновременно физиологом, а физиолог не может по самой, постановке своей проблемы не учесть психологических данных.

Разработка учения о движении в плане единого, подлинно психофизического исследования имеет как практическое, так и теоретическое значение и является определенным шагом к конкретному преодолению «обособления» психического.

Если, с одной стороны, проблема афферентации, т. е. роли ощущений в управлении движением, преобразует трактовку этого последнего, то с другой стороны, это включение ощущений в контекст движения, действия или деятельности, выявляя существенную их функцию, открывает путь для преобразования «классической», т. е. традиционной, трактовки психофизиологии ощущений, не свободной от некоторого влияния феноменалистических кантианских идей, и для разработки ее в новом направлении, отвечающем основным ленинским установкам в отношении трактовки ощущений.

Сенсорные данные ощущений физиологией чувств рассматриваются лишь в соотношении орган — раздражитель как индикатор состояния органа под воздействием раздражения. В действительности же они включены в другой, более сложный контекст, поскольку эти сенсорные данные ощущений обычно имеют для человека определенное значение как показатели условий тех задач, которые разрешает деятельность, и именно в силу этого своего значения они, афферентируя движения, и выполняют свою регулирующую функцию. Этот капитальный факт определяет контекст подлинно психофизического исследования, внутри которого должны быть соотнесены и объединены физиологические и психологические данные. Действенность этого факта проявляется в том, что пороги чувствительности, как обнаружилось в эксперименте, не могут быть однозначно определены физической интенсивностью раздражителя. Пороги чувствительности существенно сдвигаются в зависимости от отношения человека к той задаче, которую он разрешает, дифференцируя те или иные чувственные данные. Раздражитель физически одной и той же интенсивности может оказаться и ниже и выше порога чувствительности и таким образом быть или не быть замеченным в зависимости от того, какое значение он приобретает для человека — проявляется ли он, как безразличный для данного индивида момент его окружения или становится имеющим определенное значение показателем существенных условий его деятельности. Поэтому для того, чтобы исследование чувствительности дало практически значимые выводы, оно должно не замыкаться в рамках одной лишь физиологии, а включить и данные психические, объединяя их в едином контексте и в тех именно соотношениях, в которых они выступают в действительности.

Говоря о достижениях советской психологии и психофизиологии, никак нельзя ограничиться этими, теоретическими положениями и не указать да те конкретные исследования, которыми советская психофизиология так богата. При этом нельзя не отметить также, что эти очень многообразные психофизиологические исследования, особенно наиболее ценные из них, имеют одну центральную тему и общую, как бы генеральную линию. Можно прямо сказать, что в то время, как установление порогов чувствительности было первым делом, с которого начала свою работу психофизика за рубежом, выявление их подвижности, изменяемости, борьба за раздвижение границ сенсорного познания человека являются основным делом современной советской физиологии. Это ее центральная тема и генеральная линия большинства наиболее ценных из многообразных современных советских психофизиологических исследований. Они в разных планах показали изменчивость порогов в зависимости от разных условий (работы С. В. Кравкова и его многочисленных сотрудников, А. И. Богословского, А. О. Долина, К. Х. Кекчеева, группы сотрудников Института мозга имени Бехтерева под руководством В. Г. Ананьева и др.).

Плодотворность психологического исследования с новых позиций советской психологии сказывается не только на изучении ощущения и движения,— она проявляется во всех областях психологии, выражаясь, быть может, особенно наглядно, в преобразовании самых, казалось бы, отстоявшихся, «классических» разделов традиционной психологии. Характер течения всех психических процессов существенно зависит от характера деятельности, в которую они включены.

Это положение очень показательно продемонстрировано в опытах (А. А. Смирнова и П. В. Зинченко), посвященных изучению так называемого непроизвольного и произвольного (т. е. преднамеренного) запоминания. Опыты показали, что в зависимости от характера и психологического строения деятельности, в которую включен процесс непроизвольного запоминания, он, вопреки общепринятым в традиционной психологии представлениям, может оказаться более эффективным, чем произвольное, преднамеренное запоминание.

Экспериментальные данные свидетельствуют, что при какой-либо деятельности, не направленной специально на запоминание, материал, не включенный в задачу данной деятельности, не составляющий ее цели, запоминается хуже, чем, если бы перед индивидом стояла специальная задача его запомнить. Но, если по самому смыслу деятельности она сосредоточена на оперировании именно данным материалом, то этот материал, несмотря на отсутствие специальной цели его запечатлеть, запоминается при таких условиях лучше, чем когда цель субъекта сдвинута с самого материала и с работы над ним на специальную задачу его запомнить.

О том же по существу свидетельствует и следующий факт (из опытов А. А. Смирнова): составление плана подлежащего запоминанию материала; существенно способствует запоминанию последнего, но при этом сам план сплошь и рядом не запоминается: в памяти остается тот материал, на котором была сосредоточена работа, которым оперировал испытуемый при составлении плана. Таким образом, лучше запечатлевается в памяти то, на что направлена наша деятельность; сделать нечто предметом активного своего отношения существеннее для того, чтобы его запомнить, чем наказывать себе: смотри, не забудь этого, это тебе надо запомнить. Сколько, в самом деле, вещей, которые мы наказываем себе не забыть, мы все же забываем, и сколько других, которые без всякого наказа сами собой врезаются в нашу память так, что мы не можем их забыть, даже если бы хотели забыть.

Это положение в теоретическом плане подтверждает научную плодотворность новых теоретических позиций современной советской психологии. Оно значимо вместе с тем и практически, открывая пути для более эффективной организации запоминания.

Включение в. деятельность определенного психологического строения оказывается плодотворным для всех психических процессов (в частности этот подход, как нам представляется, выводит из тупика, в который оно зашло, учение о внимании). Не задерживаясь на анализе отдельных из них, мы сразу восходим к самому сложному, вершинному образованию — к сознанию.

Сознание — это не то же, что и психика, не просто совокупность психических процессов и не вместилище, как бы идеальное пространство, в котором они протекают. Это особое образование, сформировавшееся в ходе общественно-исторического развития на основе труда как специфического вида человеческой деятельности,— специфическая форма психики человека: как общественного существа. Новое понятие сознания — важнейшее для психологии — складывается веками и знаменует эпохи в истории мысли. Новые этапы в его философском оформлении связаны с именами таких мыслителей, как Аристотель, Декарт, классики марксизма-ленинизма. Разработка на основе учения классиков марксизма-ленинизма нового философско-психологического учения о сознании является важнейшим делом современной советской психологии. Оно в значительной мере является еще задачей дальнейших работ. Здесь можно наметить — неизбежно грубо и схематично — лишь некоторые из важнейших его черт.

  1. Сознание — это первично не смотрение внутрь (интроспекция) на ощущения, представления, а смотрение ими или посредством них на мир, на предметное бытие. Сознание — это осознание бытия. «Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как сознанным бытиём…»3

Обращение сознания с мира, познаваемого в ощущениях, представлениях и т. д., на них самих — это вторичная установка, возможная лишь как нечто производное на основе первичной установки — сознания как осознания мира. Человек познает и самого себя лишь опосредствованно, отраженно — через других, через свое отношение к ним и их к нему. Не сознание рождается из самосознания, а самосознание возникает из сознания мира, других людей. Наши собственные переживания, как бы непосредственно они ни переживались, познаются и осознаются лишь опосредствованно, через их отношение к объекту. Осознание переживания — это, таким образом, всегда и неизбежно не замыкание его во внутреннем ми ре, а соотнесение его с внешним миром.

Сознание — по самому существу своему общественное образование. Оно возникает и развивается как историческое образование, на основе общественной трудовой человеческой деятельности, в неразрывной связи с развитием речи, языка. Сознание связано со словом, с речью, с языком как формой сознания.

Формула Маркса, объединяющая сознание с языком как практическим сознанием, реальным для другого и тем самым для меня самого, выражает общность не только их происхождения, но и строения: сознание, как и язык,— семантическое (смысловое) образование.

Сознание, теоретическое сознание, человека в его специфическом отличии от психики вообще — это облеченный в форму слов а, т. е. имеющий то же строение, что и речь, опосредствованный общественными отношениями познавательный снаряд, включенный в бытие и обращенный на него. Из бытия черпает сознание свое содержание и к нему относит его как к независимому от него предмету. Содержание последнего бесконечно превосходит то, что от него представлено в сознании. Значение того, что представлено (репрезентировано) в сознании, определяется его отношением к выходящему за его пределы, им обозначаемому содержанию независимого от него бытия.

  1. Реальное сознание человека — это не только теоретическое, это первично практическое сознание. Оно — не только отображение, рефлексия бытия, но и практическое о т ношение к нему данного индивида. Сознание человек включает поэтому не только знание, но и переживание того, что в мире значим о для человека в силу отношения к его потребностям, интересам и т. д. Отсюда в. психике динамические тенденции и силы; отсюда действенность и избирательность, в силу которой сознание — это не только отражение, но и отношение, не только познание, но и оценка, утверждение и отрицание, стремление и отвержение. Действительное сознание как нельзя менее походит на пустую абстракцию «чистого» сознания идеалистов, являющегося лишь гипостазированием абстрактно взятой функции познания.

Переживание обусловлено реальными жизненными отношениями, в которые включена жизнь индивида, реальным контекстом его жизни и деятельности. Говоря о том, что «Сознание человека никогда не может быть чем-либо иным, как сознанным бытием», Маркс продолжает: «а бытие людей есть реальный процесс их жизни»4. Всякое переживание, всякое явление сознания — это свидетельство и показание не только о бытии, являющемся его объектом, но и о самом субъекте: сознание отражает бытие объекта и выражает жизнь субъекта в его отношении к объекту. Как такое показание о жизни субъекта и должно быть раскрыто переживание субъекта подлинным психологическим познанием. Для этого необходимо расшифровать его содержание и внутренний смысл, исходя из контекста реальной жизни и деятельности, которым переживание субъекта определяется. Именно такое изучение сознания, раскрывающее смысл его показаний в контексте мотивов и целей, как свидетельство о жизни субъекта составляет преимущественную, наиболее специфическую задачу собственно психологического изучения сознания.

Показания сознания, «непосредственные данные» переживания подлежат — в целях подлинного их познания — такому же истолкованию, как текст речи. Чтобы понять речь (не как предмет грамматических упражнений, а как жизненный факт в подлинном его значении), понять говорящего, а не только формальный текст его речи, надо за текстом расшифровать его «подтекст», выявив не только то, что человек формально сказал, а то, что он хотел или имел в виду сказать, т. е. мотив и цель речи, определяющие ее внутренний смысл. Так обычно и делают в жизни, когда бывает нужно расшифровать смысл речи, будь то дипломатический документ или любое высказывание человека, имеющее жизненно важное для нас значение. Эта расшифровка и понимание достигаются истолкованием сказанного, основанном на соотнесении его с реальным контекстом жизненной ситуации. Так же мы истолковываем подлинный внутренний смысл человеческих переживаний, в жизни. Он определяется из контекста жизни и деятельности, реальных дел и поступков и выявляется в личностном контексте мотивов и целей человека. Так же, кстати, поступает и психолог-практик, например актер, режиссер, в своей профессиональной деятельности. Имея в качестве исходного документа текст высказываний действующего лица, в котором герой выражает свои мысли и чувства, переживания и намерения, режиссер, как это практиковал К.. С. Станиславский, составляет подтекст к его репликам, раскрывающий» внутреннее смысловое содержание его высказываний, скрытое за внешней формулировкой. Подтекст, дающий актеру необходимое ему понимание психологии действующего лица, его мотивов и целей, отношения к жизни, определяет основной, внутренний стержень его личности из соотношения содержания высказанных мыслей и чувств действующего лица с реальной жизненной ситуацией, в которой он находится, с совокупностью жизненных отношений, в которые он своими делами и поступками включается. Жизненно значимое познание психологии людей в их сложных, целостных проявлениях, в жизненно значимых их переживаниях и поступках постигается лишь из контекста их жизни и деятельности.

Подлинное понимание психических фактов требует, таким образом,, не их «обособления» от материального жизненного контекста, а включения в него, потому что этот реальный контекст жизни и деятельности людей в действительности и эти психические факты определяет и всебя включает: бытие людей, реальный процесс их жизни определяет их сознание; образ жизни людей — образ их мыслей и чувств.

Такое понимание психики людей имеет и существенное практическое значение, в частности там, где речь идет о формировании сознания. Самое положительное в педагогической системе нашего советского педагога Макаренко в том именно я заключается, что он понял указанное соотношение и сделал его основным стержнем своей практической педагогической работы. В противоположность механистической педагогике поведения, вырабатывающей лишь внешние формы поведения и пренебрегающей его внутренним сознательным содержанием, Макаренко ставил себе целью формировать сознание детей, но, в отличие от «чистой» педагогики сознания, пытающейся формировать сознание подрастающих путем отвлеченных наставлений и убеждений обособленно от организации их образа жизни, независимо от реальных жизненных отношений, в которые они включаются, он делал это на основе формирования у детей определенных жизненных отношений, складывающихся в их реальном поведении, в делах и поступках членов детского коллектива.

При этом образ мыслей и чувств и образ жизни — это не два внешних образования, которые взаимодействуют извне — первый включается во второй. В самом деле, образ жизни — это прежде всего образ действий, но действие, так называемое произвольное действие человека, включает, как мы покажем еще подробнее, осознан и е цели, которая им осуществляется, учет — восприятие и осмышление — условий, в которых она должна быть осуществлена, мотив, т. е. переживание чего-то значимого, которое побуждает к этому действию. Так что образ жизни, или образ действий, человека внутри себя включает психологические компоненты. Значит, психическое в действительности не обособляется, образуя замкнутый в себе мир, а является «элементом» в психофизическом контексте реальной жизни и деятельности человека.

Таким образом и сознание человека — это вершинное образование, которое больше, чем какое-либо другое, использовалось «обособителями» для обособления психического от реального, материального бытия и противопоставления ему в, качестве обособленной идеальной сферы,— и оно фактически включено в контекст реального материального бытия, в контекст жизни и деятельности человека: сознание — опосредствованный (Общественными отношениями познавательный снаряд, включенный в бытие, из него черпающий свое содержание и к нему его относящий; оно — свидетельство о жизни субъекта, которое определяется и раскрывается из контекста его реальной жизни и деятельности.

Дальнейшая разработка этого учения о сознании — важнейшая задача нашей психологии. Она неотрывно связана с разрабатываемым сейчас советской психологией учением о психологическом содержании и строении деятельности человека.

Так называемое произвольное действие человека — это осуществление цели. Прежде чем действовать, надо осознать цель, для достижения которой действие предпринимается. Однако, как ни существенна цель, одного осознания цели недостаточно. Для того, чтобы ее осуществить, надо учесть условия, в которых действие должно совершиться. Соотношение цели и условий определяет задачу, которая должна быть разрешена действием. Сознательное человеческое действие — это более или менее сознательное решение задачи. Но для совершения действия недостаточно и того, чтобы задача была субъектом понята она должна быть им принята. А для этого необходимо, чтобы она нашла — непосредственно или опосредованно каким-то своим результатом: или стороной — отклик и источник в переживании субъекта.

Крупный психолог-практик, в профессиональную деятельность которого входили организация действия (аценического) и формирование переживаний, К. С. Станиславский на практике прекрасно постиг взаимосвязь и взаимопроникновение переживания и действия. Свое искусство он характеризовал как искусство переживания; переживания, а не представления, хотел он от актера, который должен подлинно жить на сцене. Но при этом первое требование, предъявляемое им актеру, который хочет быть верным жизни,— таково: хотите подлинного переживания, забудьте о переживании, оставьте в покое чувство, обратитесь к действию,— и переживание явится само собой — от чего-то предыдущего, что вызвало его»5. Переживание — это и предпосылка, т. е. источник, действия и результат его; оно естественно и закономерно возникает у человека «по ходу действия». Традиционная идеалистическая психология, расчленившая действие и переживание, лишив этим неизбежно подлинной жизненности как одно, так и другое, не понимала этого. Практика же, хотя бы и сценическая, не могла не натолкнуться на их единство.

Переживание, являющееся источником) действия, побуждением к нему, выступает как его мотив. В качестве мотива, или побуждения к действию, всегда выступает переживание чего-то личностно значимого для индивида — в силу связи с его потребностями, установлениями и т. д. При этом личностная значимость той или иной возможной цели для человека как существа общественного всегда опосредована общественной значимостью, так что каждое человеческое действие и самый мотив его, как правило, заключают в себе то или иное отношение между личностно значимым для человека и общественно значимым. Осуществляющееся в действии отношение к тому, что значимо для индивида, является и мотивом — источником, порождающим его действие, и тем, что придает этому действию смысл для субъекта. Мотив заключает в себе отношение человека к задаче — к цели — и к обстоятельствам, в которых перед индивидом встает задача и возникает действие. Это отношение составляет внутренний стержень действия, психологическое содержание которого включает также соотношение цели и средства, задач и способов их разрешения. Психологические компоненты таким образом не только представлены в начале и в конце действия в виде его мотива как источника действия и его цели, но и включаются в самое существо его. Человеческое действие, или поступок, не является таким образом лишь внешним актом, который извне должен быть соотнесен с переживанием, с сознанием индивида. В действительности всякое человеческое действие, всякий его поступок сам является уже единством внешнего и внутреннего. Будучи актом субъекта, выражающим его отношение к действительности, и способом его соотношения к ней, уже в себе включая в качестве компонента, в качестве мотива психологическое содержание — всю более или менее напряженную жизненность, а то и сосредоточенную страстность переживания, всю более или менее глубокую работу сознания, всякое действие являет собой психофизическое единство, воочию представленное и осязаемо данное. Разделить в нем начисто психическое и физическое — значит вычленить из него. Две абстракции (в известных целях правомерные, поскольку физическое и психическое качественно отличны друг от друга), из которых никак, однако, простым наложением их друг на друга не воссоздать живого единства реального человеческого действия.

Умение раскрыть (внутреннее психологическое содержание поведения человека, его действий и поступков является, существеннейшим условием всякого эффективного воздействия на; людей и всякой работы по их формированию и переделке. Для того, чтобы действенно включить человека в выполнение задач, ставящихся общественной жизнью, надо уметь нащупать ту мотивацию, которая способна побудить его к соответствующим действиям, и, лишь опираясь наэту мотивацию, можно поднимать человека на разрешение все более высоких задач. С другой стороны,, не менее необходимо, опираясь на объективное содержание и общественную значимость задач, в разрешение которых включается таким образом человек, суметь поднимать на все более высокий уровень мотивы, которыми он способен руководствоваться, формируя их через действия, порождаемые ими. Существует кольцевая взаимозависимость не только между чертой характера и мотивом, но также и между мотивом и поступком. Когда колхозник делает значительный взнос в фонд обороны, то самое осознание того факта, что он внес свою лепту в общее дело, является мощным фактором для того, чтобы сделать для него это — общественное — дело его делом. Таким образом в результате поступка у человека создается то отношение к общественному делу, которое по своему содержанию должно было бы быть адекватным источником этого поступка, т. е. мотивом, или побуждением, к нему. Так, в общественно-воспитательных целях приходится, опираясь на объективное общественное содержание задач, разрешаемых деятельностью людей, преобразовывать и формировать ее внутреннее содержание. В общественно-воспитательной работе, которая должна довести государственные задачи до сознания каждого советского человека и включить его вразрешение этих задач, в борьбу за общее дело, без зоркости или хотя бы зрячести в отношении к внутреннему психологическому содержанию действий, поступков, поведения людей никак не обойтись.

У нас, где почти каждое государственное мероприятие, будь оно направлено на мобилизацию средств в фонд обороны страны или на что-либо другое, всегда получает наряду с непосредственным и воспитательное значение, умение вскрыть психологическое содержание поведения (с тем, чтобы, когда нужно, его преобразовать) приобретает особое значение.

Старая идеалистическая психология расчленила психику и деятельность. Психическое было заключено в будто бы замкнутый внутренний мир, обособленный от всего происходящего в реальном материальном мире, в том числе и от собственной деятельности человека. Поведенческая психология объявила поведение, т. е. деятельность, предметом своего изучения. Но да деле, покорная тем традициям, против которых она как будто восстала, эта поведенческая психология, включая поведение в поле своего зрения, выключила из него психику, т. е. как раз то, что одно могло быть предметом ее изучения. Современная советская психология, преодолевая «обособление» психического, в радикальном отличии от механистического поведенчества, включает психическое в реальную жизнь и деятельность человека и, открывая таким образом в. ней психологический план, делает именно психологическое содержание действия предметом своего изучения. Однако, это психологическое содержание никак не может быть обособлено от самого действия, от реальной материальной деятельности и отнесено к совершающемуся — параллельно с действием — в будто бы замкнутом внутреннем мире психическому акту. Сделать это — значило бы восстановить то «обособление» психического, которое завело в тупик идеалистическую психологию сознания и механистическую психологию поведения. Борьба за включение психологической проблематики деятельности в психологию— это прежде всего борьба за реализацию «е на словах лишь, а на деле, в практике исследования, в постановке проблем и их разрешении принципа психофизического единства.

Советская психология не ограничивает сферу своего ведения психическими процессами, а включает в нее также деятельность человека, потому что не только внутренние психические процессы, но и любое реальное физическое действие человека, которым он изменяет мир, имеет свои мотивы, предполагает то или иное осознание цели, включает в себя отношение к разрешаемой задаче — словом, имеет психологическое содержание.

Сначала вообще психические процессы, порождение представлений, мыслей, чувств были непосредственно вплетены в процесс, внешней практической деятельности, и осознание выступало прежде всего как осознание целей, на которые эта практическая деятельность направляется» Затем лишь из практической деятельности выделялась деятельность внутренняя, теоретическая. Она протекает в виде процессов,, которые строятся по той же модели, что и внешние действия, и представляют собой как бы «внутреннее действие»: они тоже исходят из определенного мотива, направляются на осознанную цель, выражают определенное отношение субъекта к задаче, которая перед ним встает, и к обстоятельствам, в которых она возникает. Надстраиваясь над определимыми практическими действиями или поступками как актами внешнего поведения и вплетаясь в их цепь, они обычно не порывают более или менее отдаленной, более или менее непосредственной с ними связи. При этом само теоретическое сознание человека — не пассивное лишь созерцание, а действенное проникновение в предмет. Мы глубже всего познаем мир, изменяя его; глубже всего мы постигаем и природу человека, воздействуя на него. Человек и себя познает, выявляя себя в действии. Не только другие люди, но и он сам глубже всего познает себя на деле, выявляя себя в деяниях и поступках.

Внутренние и внешние действия человека неотрывны друг от друга, и сфера психологии распространяется и на эти последние, на практические действия и поступки, которыми человек перестраивает мир. И к этим делам причастна психология, потому что эти человеческие дела, которые исходят из человеческих мотивов, предполагают осознание цели и включают определенное отношение к задачам, встающим перед человеком.

Борьба за включение психологической проблематики деятельности в сферу ведения психологии — это борьба не только за реализацию принципа психофизического единства, но это вместе о тем и борьба за нечто совсем конкретное — за право и обязанность психологии принять участие в разрешении конкретных, актуальных практических задач. Мы, советские , психологи, строим сейчас психологию, самые теоретические принципиальные предпосылки которой дают ей возможность включиться в разрешение животрепещущих вопросов практической жизни.

На деле, в практике конкретного психологического исследования, осуществляя принцип психофизического единства, советская психология включает психическое в реальный контекст», жизни и деятельности человека. Тем самым она в то же время раскрывает в действиях и поступках, в деятельности человека «их психологическое содержание. В результате открывается возможность для радикальной общей переориентации психологии. Из науки, будто бы ограниченной самонаблюдением субъекта, занятого лишь самосозерцанием, она превращается в науку, которая включается в изучение целого ряда животрепещущих вопросов жизни и деятельности человека; из науки, обреченной на то, чтобы пытаться — тщетно — как-то приложить результаты анализа будто бы замкнутого в себе внутреннего мира сознания к практической деятельности, от которой в своих исходных позициях она оторвалась, психология становится наукой, органически включающейся в практику, потому что даже в самых высоких своих обобщениях она исходит из нее.

В результате этой общей принципиальной переориентировки наша психология становится наукой, органически связанной с практикой. Переориентировка психологии на проблематику, значимую не только теоретически, но вместе с тем и практически, нашла свое выражение в годы Великой отечественной войны рядом конкретных работ, прежде всего по оборонной тематике.

Эта деятельность была развернута советскими психологами, и в частности сотрудниками Института психологии и кафедры психологии Московского университета, по трем основным направлениям.

Первый цикл образуют работы, центральное место в которых занимают исследования по психофизиологии зрения и слуха, имеющие целью выявить пути повышения зрительной и слуховой чувствительности бойца в боевых условиях. За последнее время найдены способы ускорения темповой адаптации глаза и улучшения ночного зрения (проф. К. X. Кекчеев), разработаны методы борьбы с ослепляющим действием прожекторов и со снеговой ослепимостью (проф. С. В. Кравков), намечены пути сенсибилизации слуха, вскрыты причины наступающего при некоторых условиях резкого снижения слуховой и зрительной чувствительности на постах противовоздушной обороны, что открыло возможность значительного повышения эффективности работы наблюдателей ПВО. Успешно разрабатывались приемы уточнения глазомерной оценки расстояний, методы тренировки в различении быстро движущихся предметов, методика звукомаскировки и т. д. Практическая продуктивность этих исследований, несомненно, в значительной мере обусловлена тем, что они велись в плане психофизиологическом, а не в рамках одной лишь физиологии органов чувств. Особое значение психологического или психофизиологического, а не только физиологического исследования для разрешения вопросов, связанных с требованиями практики, естественно, обусловлено тем, что, в отличие от чисто физиологического, психологическое и подлинно психофизиологическое исследование имеет дело не только с раздражителем, но и с предметом, и не только с органом, но и с человеком. В боевой же, как и вообще всякой реальной практической, деятельности участвует не только орган сам по себе, а весь человек, и самая работа его органов чувств существенно зависит от общего его психологического состояния и направленности, от отношения человека к тем практическим задачам, которые, дифференцируя те или иные чувственные данные, он разрешает.

Второй цикл работ по оборонной тематике (Е. В. Гурьянов, Т. Г. Егоров и др.) был сосредоточен на вопросах военного обучения. Ряд работ проведен и проводится по обучению летчиков. В последнее время значительное внимание обращено на проблемы обучения радистов, возникающие, в частности, в связи с условиями их работы на кораблях Военно-Морского Флота.

Третий цикл образуют многочисленные работы, проводимые советскими психологами (А. Р. Лурия, Б. Г. Ананьев, А. Н. Леонтьев, Г. С. Геллерштейн и др.) в области восстановления боеспособности воинов нашей Красной Армии и трудоспособности инвалидов Великой отечественной войны, в частности работы по восстановлению сенсорных и интеллектуальных функций речи и двигательных функций руки после ранений. В итоге намечены новые пути восстановления этих функций и выдвинут ряд существенных положений по психологическому обоснованию и практическому применению трудотерапии.

Все эти многообразные исследования велись в соответствии с общими установками советской психологии так, что практические приложения и теоретические обобщения выступали как две стороны единого исследования, в котором изучение и воздействие сочетались друг с другом.

В дни Великой отечественной войны, когда весь советский народ сосредоточил все свои силы на борьбе с фашистскими захватчиками, оборонной тематике, естественно, уделялось особое внимание. Она, однако, никак не охватывает, конечно, всего круга проблем практического характера, в разрешении которых психология может, а значит должна, принять участие. Уже в суровые военные годы советская психология уделяла внимание вопросам педагогической практики, ответственнейшим вопросам воспитания и обучения советских детей — будущих граждан нашей Родины, и даже таким вопросам, как деятельность работников искусства — актеров, режиссеров и т. д. В дальнейшем все большее место должны будут занимать вопросы, связанные с различными сторонами мирного строительства — хозяйственного и культурного, которое после победного окончания Великой отечественной войны приобретет на нашей Родине исключительный размах и потребует особенно тщательного учета также психологического фактора. Во всех отраслях человеческой деятельности открывается психологическая тематика, и, разрабатывая ее, психология связывается со всеми областями практики.

Так, на основе преодоления «обособления» психологического осуществляется в отношении нашей психологии «одействотворение» науки, за которое ратовал А. И. Герцен.

Сохраняя преемственную связь с лучшими традициями отечественной и мировой науки, советская психология становится по отношению к традиционной психологии, порожденной «обособителями психического», в известном смысле новой наукой.

Говоря об этом, нужно, однако, ясно осознать, что новые установки советской психологии означают не только успехи проделанной работы; они в еще большей мере обозначают новые задачи, которые потребуют от советских психологов еще большей, упорной и напряженной
работы.


Примечания

  1. Абрис такого учения о развитии психики мы попытались наметить, опираясь на ряд советских исследований, во второй части наших «Основ общей психологии».
  2. Маркс и Энгельс, Соч., т. III, 1929, стр. 627.
  3. Маркс и Энгельс, Соч., т. IV, стр. 16.
  4. Там же.
  5. К. С. Станиславский, Работа актера над собой, стр. 85—86, 282— 235, 368.