Не пора ли России перестать малодушествовать перед Европою? (1867 г.)

Статья Ивана Сергеевича Аксакова в период «восточного вопроса» обратившая на себя внимание всей Европы.

Москва, 12-го августа 1867 г.

Нам, Русским, нельзя пожаловаться, чтобы Европа не поучала нас быть Русскими, не раскрывала нам глаз на нас самих, не напоминала нам о нашем звании, не возвращала нас в наши пределы, не проводила постоянно между нами и ею, между Востоком и Западом, резвой демаркационной линии. Мы ищем случая побрататься с нею и тщеславно радуемся, когда его находим; она же не только не ищет братства, но не признает даже его нравственной возможности, и даже в минуты своего благосклонного к вам настроения духа. Мы то и дело навязываемся ей в родню и дружбу,— она то и дело отталкивает нас и твердит: вы мне не свои. Наше отношение к ней не только отношение плебея в аристократу,— плебея, положим, сильного, могучего, возбуждающего страх и внутренне ненавидимого,— но положение еще худшее, потому что более унизительное и всё же нами добровольно принимаемое — положение выскочки, parvenu, которого знатный барин и допускает иногда в свое общество, но которого всею душою презирает и готов отрезвить, при каждом удобном случае, оскорбительным напоминанием о его прежнем звании, происхождении, бедности, о той грязи, из которой он вышел: «не забывайся, ты мне не ровня». Мы охотно принимаем участие в затруднительном состоянии Европы, и не иначе как с благою целью; она не принимает в нас никакого участия, иначе как с целью нанести вред русскому интересу. Мы чистосердечно и простодушно устраиваем её дела; она также чистосердечно, но нисколько не простодушно старается расстроить наши. Мы являемся в ней миротворцами и преискренно ожидаем от неё признательности; Европа же полагает, что довольно с нас и чести поиграть такую роль в сонме цивилизованных наций, что не она, а мы ей должны быть признательны, и доставленное ей нами благо мира употребляет нам же во зло. Мы смеемся у себя дома над славянофильской теорией «Востока и Запада», и если слово «Запад» втеснилось в наше употребление, то признать себя «Востоком» мы все же не решаемся, стыдимся обособить себя каким-то отдельным, своеобразным миром, и — будто ослепли, будто оглохли — не видим и не слышим, как сама Европа уже давным-давно выработала себе свою теорию деления на Восток и Запад, пишет всеми своими перьями и кричит всеми голосами, что нет у Запада мира с Востоком, что Восток должен быть порабощен Западу, что Русские — не Запад, а Восток,— главная мощь, меч Востока, а потому против нас, Русских, и должно быть направлено все историческое движение, натиск всех сил европейского Запада. Что бы мы не делали, какие бы услуги Западу ни оказывали, как бы ни добродетельничали, как бы ни смирялись, как бы ни уверяли в своей скромности, в своем миролюбии, в своем чистосердечии, бесхитростности, в своей готовности отречься от своих естественных и исторических симпатий, даже от интересов своей собственной Русской народности,— нам не поверят, нас не уважат, нас сочтут и считают обманщиками, лицемерами, нас не повысят ни в чине, ни в звании, нас не пожалуют ни в Европейцев, ни в равноправных; мы для них по-прежнему варвары, чужие гости на чужом пиру, незаконнорожденные дети цивилизации, не имеющие доли в наследстве просвещенного мира,— выскочки, parvenus, плебеи. Мы даже и не плебеи,— мы парии человечества, отверженное племя, на которое не могут простираться ни законы справедливости, ни требования гуманности, к которым неприменимы никакие нравственные начала, выработанные христианской цивилизацией европейских народов. Напрасно стали бы мы истощаться в доводах, пытаясь растолковать Европе нашу Русскую правду и её неправду; напрасно стали бы мы себя утешать мыслью, что такое её отношение к нам происходит от невежества, от непонимания, и тратить силы и деньги на её просвещение, на распространение верных познаний о России, и т. п. Где дело чуть коснется России, Европа и видя не видит и слыша не слышит, и ничто не в состоянии вразумить ее, просветить её невежество, сокрушить её непонятливость. Она и не хочет понять и узнать нас; её упорное невежество и непонимание коренятся в нравственной неспособности отрешиться от своей односторонней точки зрения, от своих традиционных предубеждений,— и в нравственном неблагорасположении к вам. Источник же этого нерасположения таится глубоко, глубже обиходного личного сознания современников,— в историческом инстинкте непримиримой вражды двух духовных просветительных начал христианского человечества, начала латинского и православного. Это свидетельствуется уже тем наглядным фактом, что одинаковой ненависти с Россией подлежит не только всякая верная себе славянская народность, но и весь православный мир. Достаточно славянину быть православным, или быть заподозренным, по славянской натуре своей, в наклонности в православию, чтобы во мнении (хотя бы лично и неверующих) западных европейцев быть поставленным hors la loi, вне закона.

До какой степени, относительно нас и вообще православного мира, Европа отрицает все свои принципы, которыми так гордится и чванится, этому доказательства встречаются на каждом шагу, в каждом номере журнала или газеты, в каждом политическом сочинении, в обиходных стереотипных фразах и общих местах — этом верном отражении общественного миросозерцания. Прочтите отзывы иностранной «прессы» о восстании болгар и греков, взгляните хоть на один из последних номеров «Journal dès Débats»… Вся Европа признает принцип национальности современной исторической идеей, могучим и законным двигателем в политическом развитии народов, началом нравственной справедливости; подвластные Турции христианские народы встают во имя и в силу этого, громко исповедуемого Европой начала: сделав посылку, требуемую логикой, мы должны бы, казалось, получить силлогизм такого содержания, что Европа, стало-быть, признает это восстание турецких христиан правым и достойным своего сочувствия? Ничуть не бывало: христиане не правы! Они потому и не правы, что воcстают против Турции, «нужной для европейского равновесия»,— а главное потому, что связаны с Россией узами крови и единоверия. «Cela ne convient pas à l’Europe occidentale»,— это неудобно, невыгодно для западной Европы, говорит «Journal dès Débats» устами своих венских корреспондентов-политиков — и затем никакого другого оправдания такому противодействию желаниям православного населения уже и не дается, не смотря на то, что это население стремится воплотить в живой факт то самое начало национальностей, которое так надменно выставляет Европа, как одно из последних слов цивилизации! Все западно-европейские публицисты громят Россию за пренебрежение в национальности польской и, во имя этого, превознесённого ими принципа народностей, призывают Россию к суду, клеймят и позорят ее всею силою своих перьев, всеми средствами клеветы, и тем самым поддерживают — что же? Польские притязания господствовать над Русскою народностью в западной России и Галиции; другими словами — поддерживают, в силу принципа национальностей, притязания, которые суть радикальное отрицание этого принципа! Казалось бы, трудно, невозможно не заметить подобного противоречия, и вот Русская наивность пускается отыскивать объяснение такой недобросовестности, сваливает вину на незнание истории и истинного положения дел в России… Но тут нечего ломать себе голову; объяснение очень просто и заключается в одном слове — Россия. В отношении к ней неуместно приложение начал правды и цивилизации: cela ne convient pas à l’Europe occidentale. В отношении к ней дозволительно извращение всякой справедливости, и не только дозволительно, но естественно, и до такой степени естественно и общепринято, что Западная Европа стала действительно как-то уже добросовестно-недобросовестна к Европе Восточной. Невежество тут ни при чем. Если Россия сама обведена для Европейцев таким заколдованным кругом, через который не проникает их наука,— то Австрия со своими областями не есть же для них terra incognita, а между тем угнетение Польскою национальностью, национальностью меньшинства, Русской национальности в Галиции, национальности трехмиллионного племени, совершается с соизволения и при сочувствии всей Западной Европы, в силу либерального принципа национальностей, признающего за каждою народностью право на самостоятельность и свободу! Но справедливо или несправедливо, во всяком случае России, по Польскому вопросу, поставляется Европой в вину — неуважение в «началу народностей». И в то же время та же самая Европа поставляет России чуть не в преступление сочувствие этому принципу в деле восточных христиан, признание этого права национальности за народами православными, порабощенными исламу! С каким гневом рассуждают об этом Европейские публицисты, как напрягаются умы европейских политиков для изыскания средств — не то чтобы дать торжество законным требованиям христианского населения, но чтобы запугать Россию в её выражениях состраданий и сочувствия!

Как лучшим плодом «великой революций», наиблагим результатом цивилизации, хвалится современная Европа признанием человеческих прав за народными массами, славит успехи демократических идей и ищет разрешения социальной задачи в разных несбыточных утопиях. Казалось-бы, наше освобождение крестьян, наше Положение 19 февраля, наше разрешение социального вопроса способом самым либеральным, таким, о котором разве только грезить позволяли себе передовые люди Запада,— казалось бы, такое событие, явившееся продуктом нашего исторического и бытового сознания, должно было возбудить восторг, приобрести симпатию всего либерального Запада? Это поважнее пресловутой декларации человеческих прав XVIII века! Нисколько. Сначала Европа была действительно озадачена величавостью этого исторического явления, а потом и это отошло,— мы попрежнему варвары, и напротив опасны Европе, угрожаем ей пропагандой социализма и демократии!.. Одним словом, мы можем не только сравняться, но обогнать Европу в развитии и воплощении в жизнь самых либеральных, самих гуманных её начал (что уже отчасти и есть), но эти самые успехи наши будут в её глазах только новыми преступными с нашей стороны деяниями,— будут еще сильнее распалять вражду и злобу Европы.

«Гуманная» Европа трепещет от негодования, когда дело идет о каких-нибудь десяти Евреях, выброшенных полудикой, раздраженной народной чернью в море,— и остается равнодушною в мучениям миллионов православных христиан, подвергающихся теперь и в Крите и в Болгарии самым неистовым истязаниям со стороны Турков. Цивилизованная Европа с высокомерием относится в варварам-Русским и в то же время братается с Азиатцами. Христианская Европа передаёт православных в неволю мусульманам, готова предпочесть торжество ислама торжеству греческой «схизмы»,— и Римский Папа благословляет священный поход магометан и христиан Европейцев против России и её единоверных. Гуманность, цивилизация, христианство — все это упраздняется в отношениях Западной Европы в восточному православному миру — потому что не отвечает её видам, cela ne convient pas à l’Europe occidentale.

Не ясно ли определяется такими отношениями к нам Европы наше собственное положение? Не должны ли мы поднять бросаемую нам перчатку, принять вызов и явиться миру в самом деле тем, что мы есть, т. е. не прихвостнем Западной Европы, а во главе Европы Восточной? Не пора ли уже нам перестать пугаться духовных и нравственных преимуществ Европы и понять, что большая часть этих преимуществ — ложь и призрак, что многому можно поучиться и от нас Европе, и что во всяком случае на нашей стороне, в наших отношениях к ней, правда и право? Особенно пора нашей дипломатии принять другое положение в Восточном вопросе. Она гордо и смело может опираться на самые возвышенные, справедливые, самые «гуманные», «либеральные», Европою же взлелеянные и ею же попираемые начала, и обличать Европу во лжи и отступничестве от принципов христианской цивилизации. Не настало ли уже время переменить тон нашей официальной дипломатической литературы, и от роли подсудимого, постоянно оправдывающегося, перейти к роли энергического обвинителя? Довольно уже кажется изнурялись мы в попытках убедить Европу в нашем благодушии и бескорыстии; довольно, в ущерб собственному достоинству, оберегались всякого повода возбудить её подозрения, и вместо того чтобы действовать там, где следовало действовать, только ограничивались жалкими словами да сетованиями на Европу за её неверие в вашу благонамеренность и добронравность, за её неблагодарность в вашему самоотречению от своего законного права и исторического призвания. Наши прекрасно составленные дипломатические документы, свидетельствуя о том, что мы лучше всех знаем дела Востока, носят в то же время характер каких-то докладов Европейскому ареопагу. Мы докладывали и докладываем Европе, что «обстоятельства дела таковы», что положение Турции плохо,— я как докладчик, который просит резолюции не принят, горько пожимает плечами и отходит прочь, в ожидании пока судьям пошлет Бог на разум другое решение. События подтверждают справедливость нашего доклада: мы скромно указываем Европе, что вот тогда-то мы именно имели честь доложить ей о грозящих событиях, и удовлетворяемся таким утешением. Подобное наше отношение в Восточному вопросу отдает инициативу в руки Запада. Обрезав свои права, мы нехотя переносим их на враждебную нам и восточным христианам Европу. Почему, спрашивается, Наполеон смеет предписать своему адмиралу Симону прорвать турецкую блокаду и подойти к Криту для спасения несчастных жён и детей,— а мы не смеем? Наш капитан Бутаков, прибыв первый, смиренно отошел и послал в Пирей заявление, что Омер-паша его не пускает, и только уже при могучем содействии французского флага мог исполнить данное ему поручение. Не очевидно ли, до боли сердца, что Наполеон и Британский кабинет потому только не действуют решительно на Востоке, что не хотят так действовать, а когда им это заблагорассудится, так приступят к действию даже и не спрося нас. Мы же не потому не действуем решительно, что не хотим этого, а потому что… Потому что робеем возгласов и подозрения Европы, потому что сами до сих пор признаем за Европой авторитет и право почина во всяком деле и добиваемся её благосклонного мнения… Серьезно опасаться войны за решительно поднятый голос и решительное дипломатическое действие на Востоке — мы не можем, и именно в настоящее время, когда поперек Восточного вопроса лежит вопрос Германский. А между тем такой решительный голос, свидетельствующий о сознании своей силы и своего права, дает нравственный перевес державе и внушает к ней более уважения, чем застенчивая дипломатическая деятельность с наиблагороднейшими, наибезкорыстнейшими и наимиролюбивейшими целями. Наше знамя есть знамя всего православного, по преимуществу Славянского Востока; наше право основано на самой святой правде; нам противопоставляется Европою ложь и отрицание, её же цивилизацией признанных, начал; на нашей стороне такие преимущества, каких не имеет Европа… Нужна только вера в себя, в свое право, сознание своего достоинства и своего исторического призвания…

Мы ждем, мы прислушиваемся… не раздастся ли наконец иное, новое слово от Русской дипломатии?