О нашей смиренности по отношению к западной прессе (1868 г.)

Сочинения Ивана Сергеевича Аксакова, Славянофильство и западничество (1860–1886) г.

Москва, 7-го февраля 1868 г.

Тише воды, ниже травы — вот каким девизом политического благонравия советуют некоторые Петербургские rasera, органы некоторых Петербургских сфер, украситься Русскому кабинету,— вот чего добивается и западно-европейская дипломатия от России,— вот тайная цель всего последнего похода заграничной прессы на Россию, во имя интересов всеобщего мира! Неразумные советы, лукавое миролюбие, лживые страхи, коварная агитация! Неужели Россия и теперь будет их жертвой, или по крайней мере игрушкой? Неужели она даст себя снова запугать или смутить визгом и воем иностранных газет, этих кликуш европейского общественного мнения, частью подкупленных, а частью искусственно раздраженных пущенными в ходе кем-то исподтишка сплетнями, клеветами, разными призрачными пугалами? Разве в Европе, на этой почве невежества о России и ненависти в России, есть такая вздорная выдумка о русской политике, которая бы не могла приняться и пустить ростки и распуститься пышным пустоцветом? Разве со вчерашнего дня знакомы мы с таким плодородием европейской почвы, и не пора уже нам привыкнуть в ней и оставлять её без внимания? А между тем нельзя не сознаться с некоторой горечью, что все эти возгласы заграничной публицистики, с аккомпанементом вежливых заявлений подозрения со стороны европейских держав, способны и до сих пор производить на нас не малое впечатление. Если, по верному замечанию, всякий усердный лгун, от частого повторений своей собственной лжи, начинает, наконец, сам в нее верить, то относительно русского общества можно сказать, что усердие западно-европейских журналистов, своею настойчивостью и постоянством, доводит нас самих до смущения, а потом почти и до веры в истинность всех их измышлений насчёт России,— или по крайней мере до сомнения в нашем праве и правде. Нам до такой степени прожужжали уши, что мы виноваты, что мы, наконец, и сами спрашиваем себя: уже не виноваты ли мы и в самом деле? Не имеет ли и в самом деле Европа какого-либо справедливого повода подозревать нас во властолюбивых замыслах, опасаться нас, быть недовольной нами? В припадке смирения, мы начинаем обвинять нашу собственную периодическую печать в недостатке умеренности в суждениях и выражениях об иностранной политике, о восточном и славянском вопросе,— нам хотелось бы заставить её, если не совсем смолкнуть, то притихнуть, понизить свой тон и остерегаться толковать о том, что не по шерсти западно-европейской прессе. Есть целый ряд газет в Петербурге, который, под лозунгом «Россия для русских», преподает такие благонравные уроки остальной русской журналистике и советует им отказаться от всяких толков об Австрии и Турции, дабы не раздразнить наших ревнивых соседей. Но спрашиваем: почему же мы, русские, обязаны справляться со вкусами иностранных политиков, а не они с нашим? Почему именно русская журналистика должна соотноситься с тем, что нравится или не нравится за границей,— тогда как ни австрийская, ни французская, ни английская, да и никакая западно-европейская пресса и не думает заботиться о том, по нутру или не по нутру вам их отзывы о России? Русскому журналисту ставится в вину всякое не совсем уважительное слово о каком-нибудь чужестранном потентате, тогда как французская печать, например, не налагала и не налагает на себя никакого воздержания относительно русского государя. Нами представители при иностранных дворах, конечно, не начнут процессов, не предъявят даже и жалоб — по поводу, например, открыто заявляемых в заграничных газетах требований и планов восстановления Польши, или по поводу журнальной агитации в пользу немецкой колонии в прибалтийских губерниях? А русским органам периодической литературы вменяется в укор всякое изъявление сочувствия австрийских и турецким славянам, всякое требование равноправия для первых и самостоятельности для последних. Такое положение дела, такая неравномерность взаимных отношений, добровольно усвоенная и как бы признанная за что-то нормальное самою Россией, обращается вся в урон нашей чести, в ущерб России. Мы имеем в виду не одну русскую журналистику. Мы помним, как перед самым вторжением турецких западно-европейских полчищ в русские пределы, в 1854 году, от России требовали и добились обязательства, во свидетельство бескорыстия её намерений, не переступать пределов турецкой территории. Мы знаем, как со времени заключения Парижского трактата, этим трактатом признавала и признает себя связанной по рукам и по ногам одна Россия, тогда как западно-европейские державы не только не считают себя им связанными, но неоднократно нарушали и продолжают нарушать его с беспримерной наглостью во вред России. Пораженные такою наглостью, мы пожимаем плечами, но, ради интересов европейского мира, «ради сохранения доброго согласия между великими державами», мы, скрепя сердце, волей-неволей решаемся признать совершившиеся факты, и влечемся нехотя в след западно-европейской корыстной политической инициативе, одушевленные самыми противоположными, благими, бескорыстными намерениями! На наших глазах, в течение почти 12 лет, продолжается постоянное дипломатическое завоевание Францией востока в явную противность всем интересам славянским и русским, а мы едва ли не продолжаем мечтать о возможности совместной с Францией политики на востоке. Мы не перестаем, по-видимому, льстить себя надеждой, что авось Господь Бог вразумит сердца западно-европейских дипломатов, и они, почувствовав, наконец, честность и добросовестность России, отдадут ей справедливость и утешат её своим доверием и дружбой. Вежливо замечая державам, что так поступать, как они поступают, не хорошо, не годится, мы тем не менее стараемся заслужить европейское благоволение своею скромностью, своим добропорядочным поведением, и готовы встревожиться всяким вольным о западе словом нашей политической печати.

Но русская политическая печать теперь больше чем когда-либо обязана с зоркостью следить за всем, что делается на востоке, и разоблачать интриги, прикрываемые маревом европейского общественного мнения. Вопреки уверениям некоторых истинно петербургских газет, маскирующих своё духовное угодничество перед Европой девизом «Россия для русских», на русской политической печати лежит великий общественный долг разъяснить общественному сознанию всю ту связь судьбы России с судьбой востока, от которой Россия не может отречься, не изменив своей исторической миссии, не перестав быть самой собою… Русская печать призвана быть сознательным выражением и проводником народной мысли и чувства в область высших политических соображений. Она не должна и не смеет молчать, она не может робеть пред прессой и общественным мнением Европы,— и там, где русскому дипломатическому протесту нельзя почему-либо раздаться слишком громко, пусть раздается громкий голос русского общественного мнения: он, не менее вооруженных готовых армий, способен будет произвести серьезное впечатление на Европу и поддержать нашу, может быть уже слишком осторожную, до нерешительности, дипломатию.

В настоящую пору ясно раскрывается цель всей той агитации иностранной журналистики, которая была направлена против России. Россию хотят оттереть от востока, не потому, чтобы Россия грозила нарушением европейского мира, но для того, чтобы,— связав её обетом смирения и смутив её страхом, что она может, пожалуй, навлечь на себя подозрение в дурных свойствах и поднять крик и гам всей Цивилизованной Европы,— очистить свободное поле для политических замыслов иностранных держав. Восточный вопрос представляется теперь в виде восточного заговора Франции, Австрии и Англии. Существование этого заговора не подлежит сомнению. В то время, как Россия, оклеветанная в намерении взбунтовать христианских подданных султана, принуждена «клятися и ротитися», что она в таком намерении неповинна; в то время, как, по мнению некоторых петербургских газет, ей приличнее всего отказаться чуть не навсегда от всякой инициативы в восточном вопросе,— иностранная почта привозит нам известие, что вдоль границы Сербского княжества начались передвижения Австрийских войск, что Англия сосредоточивает свои суда в Средиземном море, и что французская эскадра при Чивита-Веккии имеет в виду не одно назначение оберегать Папскую область и состоять при французском гарнизоне. Справедливы или нет эти слухи — мы не знаем; но они правдоподобны, и важно то, что эти слухи распространяются французскими же газетами. Мы нисколько не удивимся, если вдруг выплывет на верх из мутной глуби западно-европейской дипломатии такого рода комбинация: «ради сохранения европейского мира, ради ограждения целости Оттоманской империи от русских интриг, направленных к возмущению христианского населения Турции,— ради блага самой Сербии и самих этих населений,— признается необходимым, не в виде завоевания, а в виде помощи султану и в виде залога Европейского мира, занять Сербское княжество, или пограничную с ним Боскию войсками Австрийского императора»… Недаром Англия грозит «дунайским правительствам», что западные державы решатся пойти на все ради умиротворения Турции, в случае какого-либо славянского движения на Дунае. Почти с достоверностью можно сказать, что если действительно Сербия откроет ряд наступательных действий будущей весной, или вспыхнет в Турции какое-либо восстание славянских племен, Австрия, с разрешения и полномочий всей западной Европы, введет в Сербию свои войска. Что станет тогда делать Россия? Не следует ли ей предвидеть и эту случайность и заранее определить свою систему действий? Мы не сомневаемся, что наша дипломатия уже давно учла все возможные вероятности и давно начертала себе программу. Но русское общество, имея в виду столько уже допущенных Россией, в ущерб себе, нарушений Парижского трактата, не может не интересоваться этим вопросом. Нельзя же России будет примириться ни с фактом насильственного со стороны Европы действия против Сербии, ни тем более с фактом занятия какой-либо части Турции австрийскими войсками, подобно тому, как она примирилась с созданием Молдо-Валашского княжества или с возведением в звание Румынского князя иностранного принца… Допустить войскам австрийского императора вступить, под тем или другим предлогом, в пределы Турецкой империи, значило бы для России погубить всё своё значение на востоке, уступить восток в духовную и материальную власть западной Европе и подписать самой себе грозный приговор…

Не оправдываться и извиняться в своих политических поступках на востоке подобает России, а перейти самой к роли обвинительницы и обличительницы. По крайней мере такое положение должна принять Русская печать и противопоставлять западно-европейскому общественному мнению — общественное мнение России и всего славянского мира. Пуст помнит Австрия, что вопрос восточный есть вопрос славянский. Мы ничего иного не желаем для Австрийской империи, как именно той политической формы, которая одна соответствует разноплеменному составу монархии Габсбургов,— именно формы федеративной и равноправия всех славянских народностей, её населяющих, с мадьярами и немцами. В таком нашем желании, совпадающем с желанием всех славянских её подданных, заключается условие благоденствия и преуспевания для самой Австрии. Но если австрийское правительство дозволит себе какое-либо нарушение парижского трактата в ущерб славянской независимости или стремлению в ней на востоке, то оно рискует само, собственными руками, возжечь такой вопрос, общий для всего славянского мира, к которому России нельзя будет отнестись равнодушно… По крайней мере, не отнесётся к нему равнодушно и считает необходимым поставить теперь же это на вид австрийской прессе и австрийскому общественному мнению русская печать…