Общая психопатология

В статье Карл Теодор Ясперс рассматривает болезненную форму проявления знания и заблуждения, если речь идет об эмпирической реальности, вере и суеверии или о метафизической действительности.

Отдельные факты психической жизни

Фактические данные являются основой нашего познания. Изучение их во всей полноте является основным направлением эмпирического исследования. Только посредством их одних верифицируется наше мышление.

Понимание фактических данных является всегда пониманием отдельных фактических данных (Einzeltaibestande). Но они не являются однородными. Для ясности необходимо подразделение их основных типов. Но в первую очередь существенным является такое подразделение, которое учитывает принципы воспринимаемости, которые придают основным фактическим данным их характер. В этом принципиальном смысле различаются четыре группы фактических данных: пережитые феномены; объективные достижения (Leistungen); соматические сопутствующие проявления; чувственные объективации (выражение, поступки, действия).

  1. Одним из проявлений психики является ее переживание В повседневности это называют потоком сознания, потоком целостного происходящего, который никогда не протекает одинаково у бесконечного числа индивидуумов. Что мы делаем, когда познаем его? Постоянно протекающие процессы фиксируются нами в феноменологических представлениях в виде прочных образований. Мы говорим о ложном восприятии, об аффекте, о мысли, как если бы мы этим самым определяли конкретные предметы, которые, так, как мы о них думаем, по меньшей мере существуют во времени. Феноменология представляет их во внутренних переживаниях больных, существующих и протекающих в их сознании.
    Субъективным данным переживания будут противостоять в качестве объективных все прочие данные. Путь овладения этими объективными данными состоит из оценки деятельности, соматического наблюдения, понимания выражения, поступка и действия.
  2. Функция (Leistungen) психики, например, функции понимания, функции (возможности) памяти, трудовой деятельности, интеллекта является предметом психологии функции (деятельности, Leistungspsychologie). Она оценивает функции качественно и количественно является то, что состояние (функций) определяется как выполнение задачи, даже если она и не поставлена намеренно исследователем или ситуацией, но она существует фактически.
  3. Сопутствующие соматические проявления психической жизни составляют предмет соматопсихологии. Мы наблюдаем соматические явления, которые не являются ни душевным, ни понятным выражением психического, ни чувством, но имеют лишь, в качестве психологически непроявляющейся реальности, фактическую связь с психическим или совпадают с ним.
  4. Чувственными объективациями психики являются способности к восприятию, которые указывают на их психическую обусловленность если они понимаются как чувство (по органам чувств). Имеется в основном три фактических типа: мы понимаем непосредственно как психическое телесное явление и движение (психология выражения); мы понимаем действие, поступок, поведение в окружающем мире (психология окружающего мира); мы понимаем в качестве духовного творчества литературные, художественные и технические достижения (психология творчества).

Субъективные проявления болезненной психической жизни (феноменология)

Феноменология является здесь для нас эмпирическим актом; он образуется только в ходе практической деятельности благодаря фактам из сообщений со стороны больных. То, что при подобном психологическом акте, или методе, дело обстоит иначе, чем при естественнонаучных описаниях, является очевидным: предмет в данном случае не предстоит сам по себе перед нашим взором чувственно; опыт является лишь представлением. Однако логический принцип не меняется. Описание требует, кроме систематических категорий, удачных формулировок и контрастирующих сравнений, выявления родства феноменов, их порядка следования или их появления на непроходимых расстояниях, имеет своей задачей наглядно представлять нам психические состояния, которые переживают больные, рассматривать их родственные соотношения, как можно более строго ограничивать их, различать и определять их во времени. Так как мы никогда не в состоянии непосредственно воспринимать чужое психическое таким же образом, как и физическое, то речь может идти лишь о представлении, о вчувствовании, о понимании, которых мы можем достичь Посредством перечисления ряда внешних признаков психического состояния, посредством перечисления условий, при которых возникает это состояние, посредством чувственно наглядного сравнения и символизации, посредством разновидности суггестивного изображения. В этом отношении нам прежде всего помогают самоописания больных, которые мы выявляем в личных беседах и изучаем; они могут быть оформлены наиболее полно и ясно, а в письменной форме, составленной самими больными, значительно богаче по содержанию, в то же время будучи и просто воспринимаемыми. Тот, кто переживает, скорее всего и находит подходящее описание. А психиатр, занятый только наблюдением, напрасно бы стремился сформулировать то, что больной человек может рассказать о своих переживаниях.

Мы будем также указывать на «психологические суждения» больных. Наиболее характерные и наглядные патологические проявления предоставляются нам исключительно больными. Они сами являются наблюдателями, а мы лишь проверяем достоверность и способность к суждению больных. Иногда сообщения больных принимаются как слишком надежные, но затем в них, с другой стороны, слишком радикально сомневаются. Психотические самоописания не только незаменимы, но и предоставляют много надежных результатов. Больные являются открывателями некоторых основных понятий. Сравнение многих больных показывает, что описания их всегда оказываются сходными. Отдельные индивидуумы проявляют высокую достоверность (высказываний) и в то же время способности к этому. Однако не только у исторических больных все оказывается недостоверным, так как большая масса психопатических самоописаний также рассматривается весьма критически. Больные могут сообщить о том, чего ожидают от них, просто из любезности или из сенсации, если они замечают нашу заинтересованность.

Представление о том, что в действительности происходит в больном, что именно он переживает, каким образом существует у него в сознании это «нечто», каково его настроение, является началом, при котором, прежде всего, обращается внимание на взаимосвязи, на переживания как целое, тем более на мысленное дополнение, лежащее в основе осмысливаемое и на теоретические представления. Лишь действительно существующее в сознании должно представляться, а все не данное действительно в сознании не существует. Мы должны отбросить все навязанные теории, психологические конструкции, все чистые толкования и суждения, мы должны руководствоваться только тем, что мы понимаем в своем действительном существовании, что мы можем различать и описывать. Это, как учит опыт, является трудной задачей. Эта особая феноменологическая непредвзятость при исследовании проявления как такового не является первично данной, но есть с трудом добытое приобретение в результате критической работы и часто тщетных усилий. Как мы, будучи детьми, сначала рисуем вещи не такими, как мы их видим, а такими, какими мы их мыслим, точно так же мы, будучи психопатологами, проходим ту ступень, на которой мы всевозможным образом осмысливаем психическое и приходим к непредвзятому непосредственному пониманию психического таким, каково оно есть. А это всегда представляет новые трудности и достояние, для достижения которого приходится постоянно снова преодолевать предвзятость. Все это составляет феноменологическую установку.

Тщательное проникновение в отдельный случай часто учит нас феноменологически общему для бесчисленного количества случаев. То что было однажды выявлено, в большинстве случаев вскоре обнаруживают снова. В феноменологии менее важно накопление бесчисленного количества случаев, чем возможно более полное внутреннее исследование отдельного случая.

В гистологии необходимо давать отчет при исследовании мозговых полушарий о каждом волокне и каждом ядрышке. Совершенно аналогичные требования предъявляет и феноменология: необходимо давать отчет о каждом психическом феномене, о каждом переживании, которое выявляется при исследовании больных или в их самоописаниях. Ни в коем случае не должно довольствоваться общим впечатлением и отдельными, специально выбранными деталями, но необходимо о каждой подробности знать, как ее воспринимать и как о ней судить. Если действовать таким образом определенное время, то для этого человека, с одной стороны, станет менее загадочным то, что часто видят и что не осознается тем, кто руководствуется лишь общим впечатлением, так что у такого человека в соответствии с имеющейся в данный момент направленностью его впечатлительности многое из этого оказывается постоянно поражающим его и еще никогда не имевшим места; но, с другой стороны, человек, действующий правильным образом, обращает внимание на то, что ему действительно неизвестно и что вполне обоснованно повергает его в изумление. Нет никаких опасений, что это изумление когда-либо прекратится.

В феноменологии в зависимости от обстоятельств вырабатываются четкие воззрения на то, что непосредственно переживается больными, чтобы добиться узнавания идентичного в многообразном. Необходимо, руководствуясь конкретными примерами, усвоить богатый феноменологический обзорный материал.

Также представляет ценность описание странных, неожиданных феноменов. Стоит знать их как таковые, например, основополагающие феномены сознания бытия. Кроме того, часто обзор патологии учит объяснению нормального. Но мало смысла в том, чтобы делать логические различия на пути абстракции без наглядного примера. Теперь мы перейдем к следующим разделам:

  1. Рассматриваемые изолированно отдельные феномены, как например, нарушения восприятия, настроения, влечений;
  2. Уточним себе свойства состояния сознания, которое, в зависимости от его разновидности, может придавать описанным выше феноменам особые нюансы и по-разному выявлять их значение во взаимосвязи психической жизни.

Отдельные феномены патологической психической жизни

Структура совокупности отношений феноменов

Во всякой развитой психической жизни заключен никоим образом не устранимый первичный феномен, заключающийся в том, что субъект противостоит объекту (предметам), что Я знает о своем содержании. Соответственно этому мы можем противопоставить сознание окружающего (предметное сознание — Gegenstandsbewusstsein) сознанию своего Я (самосознание — Ichbewusstsein). Это первое разделение позволяет описывать саму по себе анормальную реальность (например, измененные восприятия, ложные восприятия), а затем переходить к формам изменения самосознания. Состояние самосознания (его субъективность) и предметное окружающее (его объективность), на которое я ориентирован, будут однако взаимосвязаны посредством движения (динамики): я буду охвачен внешней данностью; в то же время я побуждаюсь изнутри для схватывания, восприятия внешнего. Если описание начинается с предметного, то оно восходит к значению этого предметного для Я; если же описание начинается с состояний моего Я, с состояний чувств, настроения, побуждений, то оно восходит к предметному, в котором проявляются эти состояния.

Хотя внутренняя направленность на объекты и является неизбежным основным феноменом всякой понятной психической жизни, но разделение самих феноменов вследствие этого не выигрывает. То, что мы непосредственно переживаем, является совокупностью отношений, которую мы в себе расчленяем, чтобы иметь возможность описывать феномены.

В любое время эта совокупность отношений основывается на характере переживания пространства и времени, сознания своего телесного (Leibbewusstsein), сознания реальности. Далее совокупность подразделяется в связи с противопоставлением (контрастом) эмоционального состояния (Gefuhlszustand) и влечения, а каждый из этих моментов в свою очередь подразделяется уже внутри себя.

Все эти подразделения охватываются, наконец, разделением феноменов на непосредственные и опосредствованные. Каждый феномен имеет характер непосредственной переживаемости. Но характерным для психики является то, что она в мышлении и в воле всегда остается вне непосредственности. Первичный феномен (Urphanomen), делающий возможными мышление и волю, мы называем рефлексивностью, т. е. обращенность переживаний на самого себя и на содержание. Так возникают опосредствованные феномены, так что вся человеческая психическая жизнь пронизана рефлексивностью.

Сознательная психическая жизнь, однако, не является агломератом изолированных отдельных феноменов, но представляет собой находящуюся в постоянном движении совокупность отношений, из которой мы путем описания выделяем отдельные фактические данные.

вокупность отношений является изменчивой в связи с состоянием сознания, в котором находится психика. Все различия, которые мы делаем действительны лишь временно и должны быть когда-то если и не отброшены, то заменены новыми. Из этого общего обзора совокупности отношений следует:

  1. Феномены лишь частично могут быть отграничены и определены путем описания, так чтобы их можно было узнать как идентичные в различных случаях. Изоляция делает феномены более чистыми определенными, чем они являются в действительности. Но лишь при условии принятия этого недостатка мы вообще добиваемся четкости взглядов, интенсивности наших наблюдений и остроты наших описаний.
  2. Феномены, в зависимости от того, какой стороне их проявления отдается предпочтение, могут в наших описаниях быть представлены многократно (например, характер восприятия дается как при описании сознания окружающего, так и при описании эмоций).

Форма и содержание феноменов

Для всех описываемых феноменов является действительным следующее положение: их форма отличается от меняющегося содержания, например, наличие ложного восприятия, содержанием которого могут быть человек, дерево, угрожающие фигуры или спокойные ландшафты. Восприятия, представления, суждения, чувства, влечения, самосознание являются формами психических феноменов; они обозначают характер существования, в котором нам становятся ясными их содержание. При описании конкретной психической жизни, правда, восприятие определенного содержания, которое имеет отдельный человек, является неизбежным, но феноменологически нас интересуют формы. В зависимости от исходной точки зрения в данный момент (т. е. думают ли о содержании или о форме данности) соответственно становятся второстепенными феноменологические исследования или исследования содержания. Но для больного единственно важным является содержание. О характере, разновидности имеющихся данных они часто даже совсем не задумываются; они смешивают галлюцинации, псевдогаллюцинации, бред и т. п., так как не различают столь второстепенные для них вещи.

Но содержание модифицирует также и характер переживания феноменов, оно придает феноменам в совокупности психической жизни их вес и дает направление для их восприятия и толкования.

Экскурс о форме и содержании: Противопоставление формы и содержания является универсальным во всех сферах познания. Также и в психопатологии постоянно используется противопоставление отдельных простейших психических процессов целому. Из многочисленных значений мы выделяем:

  1. Во всякой психической жизни субъект всегда направлен на нечто предметное. Это предметное в широком понимании обозначает содержание психической жизни, а способ, каким индивидуум имеет перед собой предмет (то ли в виде восприятия, то ли в виде представления, в виде мысли), является формой. Таково, например, ипохондрическое содержание, одинаковое в голосах, навязчивых идеях сверхценных идеях, бредовых идеях. В этом же смысле говорят о содержании страха и других эмоциональных состояний.
  2. Форма психозов противопоставляется их особому содержанию: например, периодические фазы дисфорических расстройств настроения в качестве болезненной формы противостоят особому поведению в этот период (дипсомания, дромомания, самоубийство) как содержание.
  3. В качестве формы понимают определенные наиболее общие изменения психической жизни, которые определяются лишь психологически, как например, шизофреническая психическая жизнь или истерическая. В этих формах все человеческие влечения и желания, все возможные мысли и фантазии выступают как содержание. Оно воплощается в этих формах своеобразным, то ли шизофреническим, то ли истерическим образом.

Для феноменолога формы представляют больший интерес. Содержание становится для него более случайным. Однако содержание является важным для психологии понимания, так что формы его проявления могут быть несущественными.

Переходы между феноменами

Оказывается, что многие больные одно и то же содержание в быстро следующих друг за другом промежутках времени могут переживать в самых различных феноменологических формах. Между тем, при повторяющемся примерно одинаковом содержании ревности в разнообразнейших формах при острых психозах (эмоциональные состояния, галлюцинации, бредовые идеи), говорить о «переходах» между различными формами было бы недоразумением. Эта общая фраза о «переходах» является, однако, «успокоительной подушкой» для аналитической лени. Правда, несомненно, что индивидуальные моментальные переживания при описании являются скорее переходящими друг в друга: например, галлюцинаторное переживание пронизывается еще переживанием бреда, затем чувственные элементы могут все более и более утрачиваться и в отдельных случаях часто нельзя установить, имели ли таковые место и какими они были. Четкие различия феноменов, феноменологические непроходимые бездны [например, между понятиями жизненности (Leibhaftigkeit) и образности (Bildhaftigkeit)] в отличие от феноменологических переходов [например, от осознаваний (Веwusstheiten) к галлюцинациям] продолжают поэтому оставаться. Поставленной здесь научной задачей и является ясно определить это различие, углубить его, расширить и упорядочить, ибо только оно может способствовать анализу случаев.

Подразделение групп феноменов

В ряде последующих параграфов будут описаны патологические феномены, при этом мы идем от переживания окружающего к переживанию пространства и времени, сознанию своего тела и сознанию реальности с бредовыми идеями, затем через эмоциональные состояния, побуждения и волю к самосознанию и, наконец, к рефлексивным феноменам. Границы параграфов обусловлены наглядностью и своеобразием описываемых феноменов а не задуманной, абстрактно выведенной схемой. Удовлетворительно систематизировать и классифицировать феноменологические данные, по крайней мере в настоящее время, невозможно. Феноменология, одна из основ всей психопатологии, все еще находится в начале своего пути. При описании феноменов мы не стремимся завуалировать это положение, но мы должны все-таки каким-то образом его упорядочить. А лучшим является такой порядок, который запечатлил наглядно, что естественно вытекает из факта, и который в то же время в связи с противоречивостью может побуждать, исходя из более глубокого созерцания, но не из логической группировки, снова охватить общность феноменов, их совокупность.

Предметное сознание (Gegenstandsbewusstsein, сознание окружающего)

Предварительные психологические замечания. Предметом в самом широком смысле мы называем то, что противостоит нам, что существует перед нашим внутренним, духовным или внешним взором, все, что мы охватываем, осмысливаем, узнаем, все, на что мы можем быть внутренне ориентированы как на противопоставление нам, будь то действительное или недействительное, конкретное или абстрактное, четкое или нечеткое. Предметы существуют для нас либо в восприятиях (Wahrnehniungen), либо в представлениях (Vorstellungen). В восприятиях предмет предстает перед нами как живой (leibhaftig) (иначе говоря, «чувственно осязаемым» с ощущением живого волнения, с характером объективности); в представлениях же — образно (bildhaftig) (как отсутствующий в данный момент, с характером субъективности). В восприятиях, так же как и в представлениях, мы различаем три элемента: материал восприятия (например, красное, синее, высота звука и т. д.); пространственный и временной порядок и интенциональный акт (предполагаемая направленность на что-либо, наглядность). Материал восприятия в известной степени одушевляется действием и только через него приобретает вместе с предметностью свое значение. Это действие (акт) называют также мышлением, сознанием значения. Кроме того, существует феноменологический факт, заключающийся в том, что такие интенциональные акты происходят также, не имея под собой основы в виде материала восприятия. Для нас может существовать нечто совершенно ненаглядное в виде чистого знания, например, при быстром чтении. При этом нам совершенно понятен смысл слов без необходимости наглядного представления подразумевающихся предметов. Подобное не наглядное существование определенного содержания называют сознаваемостью (Bewusstheit). Последняя, в свою очередь, может быть либо, соответственно восприятию, олицетворенной (живой — leibhaftig), когда мы, например, знаем, что «кто-то» находится позади нас, хотя мы его не видим и не представляем (в обыденной жизни это называют: иметь «чувство», что кто-то находится рядом), либо, соответственно представлению, она может быть лишь мысленной сознаваемостью, каковой она и является в большинстве случаев.

Мы представляем себе, как патологически изменяются предметы в первоначальных переживаниях, следующим образом:

Аномалии восприятия

  1. Изменения интенсивности ощущений. Все звуки слышатся громче, все цвета воспринимаются ярче; красная черепичная крыша выглядит как пламя, закрывающаяся дверь гремит как пушечный залп, треск дерева звучит как выстрел, ветер — словно ураган (это имеет место при делирии, в начале наркоза, при отравлении, перед эпилептическим припадком, при острых психозах).
    Противоположным описанному является уменьшение интенсивности. Окружающий мир кажется тусклым, вкус становится пресным, почти не различается (меланхолия).
    Нечувствительность или пониженная чувствительность к болевым ощущениям (анальгезии и гипальгезии) проявляются в виде как локальных, так и общих. Локальные большей частью обусловлены неврологически и лишь иногда психически (истерия). Общие встречаются истерические, гипнотические, обусловленные сильными аффектами (например, у солдат во время боя), а также как признак особого предрасположения (только в форме гипальгезии). Гиперальгезия имеет подобную же многообразную обусловленность.
  2. Качественные сдвиги ощущений. Во время чтения белые страницы вдруг становятся красными, буквы зелеными. Лица окружающих людей приобретают странную коричневую окраску, люди выглядят как китайцы или индейцы.
  3. Патологические синестезии.
    В таких случаях, которые нередки при шизофренных процессах, но встречаются и при других состояниях, речь идет о настоящих синестезиях, а не об известных, проходящих в представлении ассоциациях между звуком и цветом (цветной слух, синопсия).

Патологические характеры восприятий

В восприятии существует целый ряд качеств, которые известны нам как знакомость и чуждость, как чувственный тон, как настроение. Эти качества восприятия выступают в различных патологических видах.

  1. Отчуждение восприятия мира: Я чувствую себя так, словно вижу все сквозь туман; словно я слышу все через стену. — Голоса людей, мне кажется, доходят до меня издалека. Все вещи выглядят не так, как раньше, они изменились, стали чуждыми, кажутся плоскими, как рельеф. Мой собственный голос звучит как чужой. Все мне кажется удивительным, новым, словно я этого давно не видел. — У меня такое ощущение, словно моя кожа покрыта мехом. Я иногда ощупываю себя, чтобы убедиться в своем телесном существовании.
    Так звучат жалобы больных, у которых имеется легкая степень подобного нарушения. Эти больные не в состоянии описать изменение и чуждость своих восприятий, ибо они настолько необычны, странны, фантастичны. Высказывания больных всегда образны. Они не находят для своего измененного восприятия точных выражений. Они не считают, что мир действительно изменился, им только кажется, что все изменилось. При этом следует указать, что в действительности они все прекрасно видят, слышат и осязают. Следовательно, речь идет о нарушении в процессе восприятия, которое не касается ни элементов ощущения, ни понимания значения, ни суждения о восприятии. Очевидно, в нормальном восприятии имеется нечто еще такое, что мы бы не заметили, если бы эти больные не высказывали своих своеобразных жалоб. При более выраженной степени нарушения высказывания больных становятся все более необычными.
    Больные утрачивают чувство ориентации, боятся не найти дорогу, тогда как они способны на это так же хорошо, как и раньше. В действительно незнакомой местности чувство чуждости у них нарастает; «я с ужасом схватил за руку своего товарища, я чувствовал, что потерялся бы, если бы он вдруг покинул меня». Все предметы, кажется, отодвигаются очень далеко (не следует путать с ошибочным, неправильным представлением о расстоянии), собственный голос, кажется, улетает в бесконечность, поэтому больные думают, что окружающие их не слышат. Они чувствуют, будто парят где-то далеко от реальности, в космических пространствах в полной изоляции. Все словно сон. Как бесконечно пространство, так и они чувствуют, что время не существует, что постоянно сохраняется одно и то же мгновение, или наоборот — что проходит бесконечность. — «Я в могиле, абсолютно изолирован, вокруг меня ни одного человека. Все окружающее я вижу в черном цвете, только в черном, даже если светит солнце». Однако эти больные видят нормально и у них нет никаких нарушений чувственного восприятия.
    При этих более выраженных степенях, если больных обследовать со всей тщательностью, собственно суждение не нарушено, но чувства настолько навязчивы, что больные не могут подавить их влияния. Они вынуждены ощупывать себя, действительно ли они существуют, должны убеждать себя в существовании твердой почвы с Помощью топанья. Наконец, психическое расстройство становится настолько выраженным, что о суждениях вообще не идет речь, а доведенные до ужаса и беспомощные больные (у которых в большинстве случаев к тому же имеются еще и другие нарушения) начинают переживать эти ощущения как действительность и вообще не в состоянии более взвешивать свои суждения. Больше ничего не существует. Мир исчезает для них. Они одни существуют в страшном одиночестве среди бесконечности. Они вынуждены жить вечно, ибо чувствуют, что время больше не существует. Они сами больше не существуют, их тело мертво. Лишь это кажущееся существование является их мучительной судьбой.
  2. Насколько воспринимаемый мир может переживаться как чужой и неизвестный, как мертвый, настолько же он может переживаться как совершенно новый и необыкновенно прекрасный.
  3. Эти описания показывают, что предметы воспринимаются не только чувственно, но что им присущ также характер настроения. Важнейшим случаем, показывающим, что в чувственном определяется не только чувственное, но подразумевается и духовное (психическое), является вчувствование в переживания других людей. Патологические феномены проявляются в отсутствии вчувствования (Versagen der Einfuhlung) — окружающие кажутся как бы мертвыми; больные предполагают, что видят их только внешне, но психическую жизнь других людей больше не в состоянии воспринимать; или же в мучительном навязчивом вчувствовании, когда психическая жизнь окружающих навязывается с ужасающей живостью беззащитному отверженному; или в фантастическом иллюзорном вчувствовании, при этом понимается психическое, которое вовсе не является реальным.
    Возрастание способности к вчувствованию, увеличение богатства тонкого понимания дифференцированных психических состояний переживается, в частности, в начале процесса. Невозможность понимания духовной жизни других людей также является характерной (особенно в начале процесса). Люди кажутся больным такими удивительными и непонятными, что они считают их душевнобольными, вместо того чтобы считать таковыми себя (транзитивизм Вернике).

Расщепление восприятия

Так могут быть названы феномены, которые описывают шизофреники и которые встречаются при интоксикациях.

«Птица щебечет в саду. Я слышу птицу и знаю, что она щебечет, но то, что это птица, и то, что она щебечет,— это существует совершенно порознь. Это как бы пропасть. Я боюсь, что не смогу это правильным образом совместить. Как будто птица и щебет не имеют между собою ничего общего». (Фр. Фишер)

Ложные восприятия

После описания всех этих патологических восприятий, при которых видят не новые, не существующие в данный момент предметы, а только иначе видят реальные объекты, перейдем к описанию ложных восприятий, при которых мнимо воспринимаются новые предметы. Со времен Эскироля различают иллюзии и галлюцинации. Иллюзиями называют все восприятия, возникшие посредством преобразования из реальных восприятий, в которых внешние раздражители настолько сливаются воедино с репродуцированными элементами, что непосредственные элементы не отличаются от репродуцированных. Галлюцинации — это воплощенные восприятия, которые возникли не из реальных восприятий путем их преобразования, а как совершенно новые.

Среди иллюзий мы можем различать три типа: иллюзии невнимательности, аффективные иллюзии и парейдолии.

  1. Иллюзии невнимательности. Экспериментальное исследование восприятия показало, что в любое восприятие включаются какие-то репродуцированные элементы. Недостаточное внешнее раздражение органов чувств из-за кратковременности фиксации внимания почти всегда дополняется. Такие иллюзорные неосознавания (недооценки) имеют место при ошибочном чтении вслух, при ошибочном слуховом восприятии, при преобразовании оптических впечатлений этих больных.
  2. Аффективные иллюзии. Во время ходьбы ночью в лесу в одиночестве в страхе принимают ствол дерева, контур скалы за человеческую фигуру — Меланхолический больной, опасаясь быть убитым, принимает висящую на стене одежду за труп, обычный шум воспринимает как звон цепей, в которые его должны заковать. Эти почти всегда нестойкие иллюзии понятным образом вытекают из содержания аффекта.
  3. Парейдолии. Возникающая из неполных чувственных впечатлений" фантазия создает из облаков, из поверхностей старых стен и т. п. с полной отчетливостью иллюзорные фигуры, лишенные аффективной окраски, без впечатления реальности их, но также не исчезающие при концентрации внимания.

Все иллюзии, при которых можно говорить о чувственно переживаемых явлениях, конечно, следует отличать от рассудочных толкований. Если всякий блестящий металл принимается за золото, а врач за прокурора, то подобные мнения ничего не меняют в процессе чувственного восприятия. При этом предметы восприятия, остающиеся неизменными, лишь подвергаются ложному истолкованию. Далее следует отличать иллюзии от так называемых функциональных галлюцинаций. Когда из крана течет вода, больной слышит голоса, когда кран закрывают, он перестает их слышать. Он слышит одновременно как шум воды, так и голоса. В то время как в иллюзиях содержатся реальные элементы восприятия, здесь при наличии чувственных восприятий, остающихся в своем первоначальном виде, одновременно с ними возникают галлюцинации, которые тотчас же исчезают при прекращении чувственного восприятия.

Истинные галлюцинации являются олицетворенными мнимыми восприятиями, которые возникают не из реального восприятия путем преобразования, а как совершенно новые восприятия, которые появляются и существуют наряду с реальными восприятиями. Благодаря. последнему признаку (одновременность существования) они отличаются от сновидных галлюцинаций. Из нормальной жизни с этими истинными галлюцинациями можно сравнить известные, возникающие в сетчатке следовые образы (Nachbilder), более редкие формы чувственного воспоминания, последующее мнимое, но яркое слышание ранее воспринятых слов, видение микроскопических объектов после напряженного трудового дня и пр., т. е. явления, наступающие при значительном утомлении.

Субъективные оптические наглядные изображения являются чувственными проявлениями, которые обнаруживаются у половины молодых людей и у многих подростков (так называемых эйдетиков). Если перед эйдетиком положить изображения цветов, плодов и других предметов на серой бумаге, то они способны и после удаления этих изображений видеть их снова со всеми подробностями на этой бумаге. В отличие от следового изображения, они не дополняются, могут смещаться и преображаться и не являются механическим отображением, но подвержены изменению посредством мысленного представления. Они могут также спустя длительное время возобновляться в памяти ее. На протяжении длительного времени с галлюцинациями смешивали группу феноменов, которые при ближайшем рассмотрении оказались не воплощенными восприятиями, а особыми, своеобразными представлениями. Кандинский подробно описал эти феномены под названием псевдогаллюцинаций.

Восприятие

  1. Восприятия жизненны (обладают характером объективности).
  2. Восприятия возникают во внешнем объективном пространстве.
  3. Восприятия имеют определенный, четкий контур и предстают перед нами целиком со всеми деталями.
  4. В восприятии отдельные элементы ощущения обладают полной чувственной свежестью, например, краски сверкают.
  5. Восприятия константны и могут легко удерживаться в таком виде.
  6. Восприятия не зависят от воли, они не могут быть вызваны или изменены по желанию. Они воспринимаются с чувством пассивности.

Представление

  1. Представления образны (обладают характером субъективности).
  2. Представления возникают во внутренней субъективной сфере представлений.
  3. Представления имеют неопределенный, нечеткий контур, предстают перед нами неполными, лишь с некоторыми деталями.
  4. В представлениях, конечно, отдельные элементы иногда соответствуют элементам восприятия. Но относительно большинства элементов восприятия представления являются неадекватными. Некоторые люди зрительно представляют себе почти все серым.
  5. Представления рыхлы и расплывчаты и должны все время возобновляться.
  6. Представления зависят от воли, они могут вызываться по желанию и изменяться. Они продуцируются с чувством активности.

К пункту 2 следует добавить, что объективное пространство и субъективное пространство представления могут совпадать, например, при зрительных представлениях, предмет которых находится позади меня. Я могу также представить себе нечто среди объективных предметов, но вижу это нечто все же не среди самих предметов (тогда это была бы галлюцинация); это скорее всякий раз скачок из одного пространства в другое, которые в таких случаях совпадают, но в то же время отделены друг от друга бездной.

Из представленного обзора мы легко можем вывести своеобразие, присущее псевдогаллюцинациям, а именно: признаки, представленные в пунктах 1 и 2 (жизненность — образность, внешнее пространство — внутреннее пространство), являются абсолютными противоположностями, посредством которых восприятие от представления отделяется непроходимой бездной. В остальных признаках этой острой противоположности нет. Скорее представления, которые всегда являются образными и остаются во внутреннем пространстве, постепенно приобретают все те признаки, которые выше были приписаны восприятиям. Таким образом, существует бесконечное многообразие феноменов представления, от нормальных представлений вплоть до типичных псевдогаллюципаций, которые мы можем охарактеризовать следующим образом: псевдогаллюцинации лишены вещественности и проявляются во внутреннем субъективном пространстве, но они предстоят перед внутренним взором с достаточно четкими контурами и со всеми деталями (см. 3), а также в полной адекватности восприятия элементов ощущения (см. 4). Они появляются в сознании неожиданно, с законченной детализацией, со всеми мельчайшими подробностями и чертами чувственного образа. Они не расплываются и могут удерживаться как константные феномены, пока они вдруг не исчезнут (см. 5). Наконец, они не могут произвольно продуцироваться или изменяться, субъект противостоит им рецептивно и с чувством пассивности, (см. 6).

Однако эти возникающие феномены вовсе не являются обычными, весьма частыми. Обычные феномены скорее весьма изменчивы и имеют большей частью лишь некоторые из описанных признаков. Так возникают против воли и независимо от нее очень бледные, слегка детализированные представления. Или же могут возникать произвольно весьма детализированные стойкие феномены. Так, например, один больной некоторое время после острого психоза мог представлять себе все гораздо отчетливее. Внутренним взором он видел шахматную доску с фигурами для игры вслепую. Вскоре затем это исчезло. До настоящего времени псевдогаллюцинации определены лишь как зрительные и слуховые, т. е. как внутренние образы и внутренние голоса.

Наше описание чувственной жизни при нарушении восприятия дает различие между иллюзиями и галлюцинациями, между чувственными феноменами и феноменами представления (т. е. между галлюцинациями и псевдогаллюцинациями). Возможно, что в действительности происходят «переходы», когда псевдогаллюцинация превращается в галлюцинацию или когда существует богатая патологическая Явственная жизнь, в которой эти феномены комбинируются. Точный анализ возможен лишь при четком разделении этих форм.

Иллюзии, галлюцинации и псевдогаллюцинации проявляются в чрезвычайном многообразии: от более элементарных феноменов, таких как звуки, пламя, дым, треск, вплоть до восприятия целостных предметов, слышания голоса, видения фигур и ландшафтов. По мере рассмотрения чувственной сферы мы определяем четкую наглядность.

Зрение

Реальные предметы воспринимаются увеличенными или уменьшенными или искаженными, либо предметы двигаются, картины на стенах подергиваются, оживает мебель. Зрительные галлюцинации при алкогольном делирии обильны и переменчивы, у эпилептиков они часто интенсивно окрашены (красные, синие) и поразительно величественны. При острых психозах наблюдаются сценоподобные, «панорамические» галлюцинации. Вот несколько примеров:

  1. В сфере представления. Одна больная шизофренией видела в бодрствующем состоянии крайне неприятные картины. Она не знала, как они появлялись. Это были внутренние образы. Она сама знала, что это было «ничто». Но эти картины раздражали ее. Она видела кладбище с полуоткрытыми могилами, видела блуждающие фигуры без голов. Картины причиняли ей страдание. Посредством энергичного переключения внимания на окружающие предметы она могла избавиться от них.
  2. При открытых глазах в расширенном поле зрения без отнесения (виденного) к объективному пространству. «Фигуры группируются вокруг меня на расстоянии 3–6 метров. Это были гротескные фигуры людей, которые поднимали шум, создавая нечто вроде хаоса голосов. Фигуры располагались в пространстве, но это было как бы их собственное, относящееся к их сущности пространство. Это новое пространство с его обитателями возникало тем отчетливее, чем больше мои чувства отвлекались от знакомых предметов. Я мог точно определить удаленность этих фигур, но они никогда не были связаны с предметами в комнате и никогда ими не перекрывались. Они никогда не воспринимались одновременно со стеной, окном и пр.» (Шваб).
  3. В темном поле зрения. Подобным описанию Иоганна Мюллера является следующее описание шизофреника: «В этом состоянии при закрытых глазах воспринимался диффузный молочно-белый свет, из которого часто возникали сияющие красками причудливые экзотические формы растений и животных. Приглушенный свет, казалось, сиял в глазах, но формы проявлялись как психическое переживание, всплывая как бы из другого мира. Восприятие света не всегда было одинаковым. Когда состояние моей психики было хорошим, он был светлым, но после незначительного морального снижения (например, злобность, возбуждение), а также в результате соматической дисгармонии (например, после переедания) он становится темнее или же наступала совершенно черная ночь. Свет появлялся спустя 1–2 минуты после того как я закрывал глаза. Когда я проезжал в поезде через тоннель с закрытыми глазами, также вскоре появлялся свет; тогда я ошибочно полагал, что поезд снова выехал на открытое пространство. Но когда я открывал глаза, по-прежнему еще парила абсолютная ночь тоннеля. Свет исчезал не потому, что я открывал глаза, а потому, что я прилагал усилия для рассматривания окружающего. Но если я больше ни на чем не фиксировался, я мог и при открытых глазах, даже днем, видеть этот свет, но только неотчетливо. Формы появлялись не всякий раз. Растения были не такими, какими я мог бы себе их представить, я поражался красотой и грацией форм, в них было нечто роскошное, так что известные мне виды растений были лишь как бы дегенерировавшими их потомками. Животные были похожи на доисторических. Иногда обращали на себя внимание чрезмерно выступающие части, но я поражался тому, насколько гармоничными все же были остальные части тела относительно этой односторонности. Они были неподвижными, возникали как пластические формы и снова исчезали через несколько минут». (Шваб)
  4. Расположение в объективном пространстве. Кандинский описывает свой собственный психоз: «Некоторые из моих псевдогалюцинаций были относительно бледными и нечеткими Другие же сверкали всеми красками, как действительные предметы. Они полностью перекрывали реальные предметы. В течение одной недели я видел на стене, покрытой гладкими одноцветными обоями, целый ряд больших, заключенных в причудливые позолоченные рамы картин типа фресок, ландшафты, виды побережья, иногда портреты ».
Слух

Во время острых психозов больные слышат мелодии, неясный шум, свист и гул машин, рокот, которые кажутся им пушечными залпами. При этом, так же как и при хронических состояниях, появляются голоса, которые являются «невидимыми» и которые говорят больным о самом разном, спрашивают их, ругают, приказывают им. Что касается содержания голосов, то речь идет либо об отдельных словах, либо о целых предложениях, об отдельных голосах, о шуме голосов или об упорядоченной беседе голосов друг с другом или с больным. Это женские, мужские, детские голоса, голоса знакомых или незнакомых, или совершенно неопределенные, даже не человеческие голоса. Они произносят ругательства, обсуждают действия больного, либо это бессмысленные слова, пустые повторения. Иногда больной слышит, как громко произносят его собственные мысли (звучание мыслей).

Шребер описывает функциональные галлюцинации, которые слышатся одновременно с реальным шумом, возникают лишь в связи с ним, а не в тишине. Большую роль, особенно у больных шизофренией, играют «голоса», их обозначение и смысл могут быть бесчисленны, например (цитируется по Груле): опосредованные разговоры, беседа в виде рапорта, магия языка, таинственный язык, неразбериха, бунт голосов и т. д.

Вкус и обоняние

В этих сферах чувств не бывает оформленной предметности. Теоретически, а иногда также и на практике можно проводить различие между галлюцинациями, возникающими спонтанно, и ложными восприятиями, в которых объективно существующие запахи и вкусовые ощущения воспринимаются иначе.

Взаимодействие нескольких чувств В чувственном восприятии всегда отражается предмет в целом, а не имеется в виду какая-либо одна чувственная сфера. Этот предмет постоянно остается самим собой, преломляясь через несколько чувственных сфер. Поэтому также и при галлюцинировании одно чувство дополняется другими.

Но нечто совершенно иное представляет смещение (Durcheinander) чувственности, устраняющее четкую предметность. Имеются наглядные переживания, чья предметная направленность происходит не в одной определенной сфере чувств, но меняющиеся чувственные элементы, при напрасно фиксируемом сознании воспринимаемого значения, переплетаются друг с другом со стремительной непостижимостью. При этом речь не идет о взаимосвязанном галлюцинировании нескольких чувств, но о том, что синестезии становятся господствующим способом восприятия. Реальные восприятия становятся едиными с галлюцинаторными и иллюзорными восприятиями.

Аномалии представлений. Ложные воспоминания

До сих пор мы описывали феноменологию нарушенных восприятий. Изучая псевдогаллюцинации, мы подошли к феноменологии нарушенных представлений.

В представлениях существует аномалия, соответствующая отчуждению воспринимаемого мира, аномалия не самого представления, а некоторых определенных сторон представления, называемых «характерами представлений» (Vorstellungscharaktere). Некоторые больные жалуются, что они более совершенно не в состоянии представить себе что-либо, их представления становятся тусклыми, темными, подобными теням, неживыми, они утверждают, что их представления возникают в сознании неправильно.

Таким образом, речь идет не о действительной неспособности к чувственному представлению; здесь такие же соотношения, как и при отчуждении воспринимаемого мира: чувственные элементы и чисто предполагаемая направленность на предмет не определяют полностью ни восприятие, ни представление. При этом что-то добавляется. Для предсгавления это имеет тем большее значение, поскольку здесь чувственные элементы незначительны в своем количестве, неадекватны и расплывчаты. Имея дело с представлениями, мы, очевидно, часто работаем исключительно с этими привходящими «характеристиками». Поэтому когда они исчезают, становится понятным, когда больной говорит, что он вообще не может себе ничего представить.

Среди представлений особенно большое значение имеют воспоминания, т. е. такие представления, которые возникают в сознании как бы в виде овеществленного прошлого восприятия, с чувством, что их содержание уже однажды было пережито, что их предмет действительно существует или действительно существовал. Точно так же, как восприятия, будучи иллюзорными, могут обусловить ложные суждения, таким же образом могут действовать и ложные воспоминания. Впоследствии, изучая память, мы увидим, что почти все воспоминания несколько искажены и являются смесью правды и фантазии. От этих чистых искажений памяти следует радикально отличать галлюцинации в воспоминании (Кальбаум).

Для этих многократно наблюдавшихся случаев характерны три признака. Больные сознают, что им вспоминается забытое. У них такое чувство, будто они тогда находились в ненормальном состоянии сознания, они говорят об обмороке, полусне и полубдении, о «своеобразном состоянии», о состоянии гипноза. В-третьих, у больных такое впечатление, будто они были в то время «безвольным орудием», они ничего сами не могли делать или вынуждены были делать, или все было сделано. В таких случаях ложных воспоминаний становится очевидным их характер представления, но в отдельных случаях (Этикер) можно установить фактическое отношение больных для того времени, в которое переносится ложное воспоминание.

При таких ложных воспоминаниях речь идет о феномене, при котором у больного возникает представление о ранее пережитом с живым чувством воспоминания, в то время как в действительности ничто не вспоминается, но воссоздается заново. Но, конечно, имеются сходные феномены, в которых не все создается заново, а действительные сцены перерабатываются таким образом, как например, безобидная сцена в кабачке перерабатывается в переживание сцены отравления или гипноза. И, наконец, бывают ложные воспоминания совершенно безобидного характера. Один больной утверждал, что час тому назад у него были гости, в то время как он на самом деле лежал в одиночестве в постели. Здесь признак «внезапной мысли» (Einfall) остается в конце концов единственным наряду с впечатлением «элементарного» феномена, который иногда субъективно дает возможность отличать подобные вещи от нормально-психологических смещений воспоминаний.

Подобное «внезапное припоминание» «забытого» мнимого переживания в зависимости от обстоятельств может быть трудно отличимо от постепенного восстановления воспоминания о реальном переживании в сумеречном состоянии следующий феномен ложного воспоминания выглядит как «дежавю», становящийся в сознании больной реальностью.

Одна больная (диагноз: шизофрения) рассказывает. Ей очень бросилось в глаза то, что она видела в клинике лица, которые она ческолько недель назад видела дома, например, женщину, похожую на колдунью; она приходила в клинику на ночные дежурства в качестве санитарки. Старшую сестру она также уже видела ранее в Пфорцгейме.

В первую очередь эти феномены, встречающиеся не так уж редко при шизофрении, отличает реальное суждение о «дежавю», которое хотя и переживается, но не принимается за реальное. Но и само переживание производит иное впечатление. Это сознание уже виденного и уже пережитого относится иногда только к отдельным сторонам действительности, иногда же ко всей данной ситуации; иногда это длится короткое время, не более нескольких минут, иногда же целые недели.

Галлюцинации воспоминания и эта особая форма «дежавю» в феноменологическом отношении являются довольно характерными феноменами. Своеобразными ложными воспоминаниями являются иллюзии о прошлом, которые мы перечисляем в виде следующих групп.

  1. Патологическая лживость. Вымышленные рассказы о прошлом превращаются в правду для самого лица (от невинных охотничьих рассказов вплоть до фантастической переработки всего прошлого.)
  2. Толкование ранее не замечавшихся переживаний. Обыденные сцены приобретают для вспоминающего совершенно новое значение. Встреча с офицером означает, что он сам имеет княжеское происхождение и т. п.
  3. Конфабуляции. Так называют все меняющиеся, не фиксирующиеся или фиксирующиеся лишь на короткое время ложные воспоминания. Они выступают в самых разнообразных формах. В качестве замещающих конфабуляций они осуществляют лишь заполнение пробелов грубо нарушенной памяти, как например, у стариков. У подобных больных, кроме того у лиц после тяжелых ранений черепа и т. д., продуктивные конфабуляций выступают в качестве составной части корсаковского симптомокомплекса. Наконец, весьма характерным феноменом являются фантастические конфабуляций, которые обычно наблюдаются при параноидных процессах: больной, когда ему было лишь 7 лет от роду, участвовал якобы в войне.
  4. Яркие осознавания. К ложным восприятиям, ложным узнаваниям, псевдогаллюцинациям и т. д., при которых центр тяжести располагался с сфере чувственной наглядности, мы добавим не наглядную, но из-за этого не менее убедительную иллюзию иллюзию сознавания.

Если мы сравним этот феномен с нормальными явлениями, то мы можем подумать о следующем: известно, что в зале за кем-то кто-то сидит, потому что его можно было видеть; случается, что человек в темной комнате неожиданно отступает назад, так как считает, что перед ним стена и т. д. Во всех этих случаях имеется знание о чем-то присутствующем, что однако в данный момент подтверждается не наглядно. Но в то время как нормальные феномены основываются либо на прошлых восприятиях, либо на реальных восприятиях, которые в данный момент при достаточном внимании обычно замечаются (изменение звука, определенные тактильные ощущения от воздуха при сознании, что рядом стена), патологические осознания возникают совершенно первично и имеют характер навязчивости, убедительности, жизненности (Eindringlichen, Gewissen, Zeithaftigen). В отличие от сознаваемостей, которые ненаглядно представляют в психике нечто отсутствующее или ирреальное (мысленные осознавания, бредовые осознавания), мы называем эти феномены яркими, жизненными осознаваниями (leibhaftige Bewusstheiten).

От ярких осознаваний имеются переходы к галлюцинациям. «Нечто имеется всегда и постоянно одинаково вплоть до сегодняшнего дня; а именно, я чувствовал и видел вокруг себя на расстоянии 3–4 метров круглый вал, состоящий из враждебной мне, постоянно колышущейся субстанции, из которой при определенных условиях могли возникать демоны». (Шваб).

С другой стороны, есть переходные формы к первичным бредовым переживаниям: больные чувствуют себя «под наблюдением», в то время как никого поблизости нет. Одна больная говорит: «Я не чувствую себя свободно, возле стены это выражено больше».

Переживание пространства и времени

Психологические и логические замечания. Пространство и время являются вездесущим в чувственном. Они не являются первично предметными, но охватывают все предметное. Они являются универсальными, ни одно ощущение, ни один чувственный предмет, ни одно представление не существует вне этих форм. С помощью пространства и времени мы осуществляем всеобщее понимание (Totalinnesein) окружающего нас мира. Мы не можем чувственно преодолеть пространственно-временное переживание, а также не можем его устранить, ибо мы существуем в нем всегда. Пространство и время мы воспринимаем поэтому не в качестве истинно существующих самими по себе, как другие предметы, но мы воспринимаем их в связи с материальными предметами как истинные, а в беспредметных переживаниях мы сами существуем во времени и понимаем его. Пространство и время, таким образом, существуют не сами для себя, но они предстают нам лишь в связи с предметами, которые заполняют пространство или существуют во временных границах.

Пространство и время, будучи непроизводимыми и первичными, существуют всегда, как в патологической, так и в нормальной психической жизни; они не могут исчезнуть. Лишь постольку, поскольку они существуют в каждый данный момент, будут модифицироваться их проявление, характер их переживания и их оценка по величине и Длительности.

Пространство и время являются действительными для нас лишь в их действии, проявлении. Правда, в наглядности мы их себе не мыслим или мыслим как пустоту, если мы вообще можем представить себе пустоту, ничто. В качестве пустоты они обладают общим основным характером количественного свойства: измеримостью, осчастливливающей действительности. Уже в приведенных примерах нельзя строго отграничить то (хотя это мысленно и различается по сущности), что является фактическим изменением восприятия, от того что — лишь изменением момента настроения у воспринимающего лица.

Описанные выше в качестве изменения восприятия феномены очевидно уже несут в себе существенный чувственный характер. В следующих примерах шизофренических переживаний на первый план выступает значение как переживание действительности, но и само восприятие также может быть измененным.

Один больной шизофренией сообщает: «Для меня внезапно, словно с помощью посторонней силы удаляется ландшафт. Мне кажется, что внутренне я вижу, будто за тускло-голубым вечерним небом простирается другое, черное небо, которое обладает ужасающей широтой. Все было безграничным, всеобъемлющим. Я знаю лишь, что осенний ландшафт был наполнен еще и другим пространством. Оно было таким тонким и невидимым. Это второе пространство было темным или пустым, или страшным. То казалось, будто одно пространство движется, то они оба сливались. . . Неправильно говорить только о пространстве, ибо то же самое разыгрывается во мне самом. Это было постоянно обращенным ко мне вопросом». (Фр. Фишер).

Другой больной шизофренией: Когда он рассматривает предметы, то многое кажется ему пустым. «Воздух еще присутствует здесь между предметами, но не сами предметы». Следующий больной говорит, что он видит фактически лишь пространство между предметами. Предметы, правда, еще присутствуют, но они уже не такие настоящие. Все пустое пространство бросается ему в глаза. (Фр. Фишер).

Время. Предварительные замечания

Следует различать следующее:

  1. Знание времени. Это касается объективного времени и деятельности в правильно или неправильно оцениваемые отрезки времени. Кроме того, сюда относится правильное, неправильное или бредоподобное понимание сущности времени (когда, например, больной говорит, что его голова — часы, что он делает время; или когда больной говорит: «новое время делается путем вращения черно-белого аппарата»; Фр. Фишер).
  2. Переживание времени. Субъективное переживание времени не является единичной оценкой времени, а целым, тотальным сознанием времени, для которого способ оценки времени может быть лишь одним из целого ряда признаков.
  3. Обращение со временем. Человек должен обходиться с основной ситуацией временности, так же как он ведет себя при умении ждать, успевать, принять решение, а также в биографическом общем осознании своего прошлого и всей своей жизни.

Первое относится к психологии деятельности, третье — к психологии понимания, а второе является темой нашего исследования.

Описывая феномены, мы не стремимся однако, их объяснять.

Кроме этих трех постановок вопроса, т. е. знания времени, переживания времени и обращения со временем, имеется, наконец, биологическая проблема временного течения (zeitlichen Geschehen) жизни, а, следовательно, и психической жизни. Всякая жизнь имеет связанное с ее видом (будь то муха-поденка или человек) время. Выделяют также длительность существования жизненной формы, периодичность жизненной кривой. Это витальное время является объективным, биологическим, качественно совершающемся временем. В физиологической сфере существует оценка времени, например, для возникновения гормональных импульсов, которые в соответствующее время обусловливают наступление пубертата, а также во всякой регуляции, которая является не только химическим явлением, протекающим с различной скоростью в зависимости от температуры, но и ритмическим построением, упорядоченным во времени взаимодействием раздражений, и, наконец, проявляющаяся в тех удивительных «часах в голове», которые позволяют точно определять даже после сна или гипнотической суггестии отрезок прошедшего времени. Особенно примечательные данные сообщил Эренвальд. В двух случаях корсаковского синдрома тяжелым нарушением чувства времени, Эренвальд мог видеть, что гипнотическая суггестия с последующим пробуждением в заданное время осуществлялась достаточно четко: таким образом, примитивное, неосознаваемое чувство времени оказывалось сохраненным, в то время как осознанное определение времени утрачивалось.

Ввиду наличия этого витального времени могут возникнуть вопросы следующего характера: Имеет ли ход времени (Zeitgeschehen), если он в зависимости от вида является различным, также и внутри вида свои колебания силы, импульса, ускорения или замедления? Может ли нарушаться этот ход времени в целом, а не только в отношении факторов, действенных в нем самом? Осознается ли в нашем восприятии времени течение его как таковое и в связи с этим изменяется ли это восприятие от всякого нарушения течения? Что составляет наше переживание времени — объективно происходящее в окружающем мире, когда мы воспринимаем предметы посредством органов чувств или витальное происходящее, как нечто или как самого себя в своей основе, или то и другое вместе? Хотя мы и ставим эти вопросы, но ответов на них пока нет. Постоянно существует круг большой загадки, о чем Каррелл пишет: «Возможно, оценка времени, «произведенная» тканями, достигает порога нашего сознания и объясняет глубоко покоящееся в нас неопределяемое его чувство, как молчаливо текущие воды, на которых колышутся состояния нашего сознания, словно сияние луча на темном приливе мощного потока. Мы замечаем, что мы меняемся, что мы уже являемся не идентичными своему прежнему Я. И, несмотря на это мы понимаем: наша сущность остается прежней. «Мы не можем ни объяснить переживание времени, ни вывести его из чего-то, но можем лишь описывать его. Хотя вопрос о причинности при патологических переживаниях времени является неизбежным, однако убедительного ответа на него до сих пор нет.

Для феноменов переживания времени существенны следующие моменты. Знание времени (и фактическая ориентировка во времени), покоящаяся на основе переживания времени, еще не является переживанием времени. Это переживание включает в себя первичное сознание существующего: без существующего одновременно во времени отсутствует сознание хода времени. Сознание хода времени — это переживание первичной непрерывности (duree Бергсона, temps vecu Минковского). Кроме того, переживание времени является переживанием направленности (Gerichtetsein), установкой вперед; при этом имеется сознание настоящего как реальности между прошедшим в виде воспоминания и будущим в виде проекта. Наконец существует временное переживание без временного, бытия как вечного настоящего, как переживание становления.

  1. Сознание моментального хода времени. Нормальное переживание хода времени, как правило, колеблется. Интересные, сменяющие друг друга занятия, сопровождаются чувством быстрого течения времени; отсутствие занятий, событий, ожидание вызывают у нас чувство медленного течения времени и сопровождаются скукой. Но не всегда. Душевнобольные годами ничего не делают, не испытывая скуки. Очень утомленные люди испытывают чувство пустоты, но не скуки. В сравнении с этим, ход времени при припадках, психозах и отравлениях переживается не подобным понятным образом, а патологически, из элементарных источников жизненного процесса:
    1. Ход времени ускоряется или замедляется. Клин сообщает об одном молодом человеке, у которого были приступы, во время которых он в страхе бежал к матери и говорил: «Это начинается снова, мама, что же это такое, сейчас все снова идет так быстро! Я ведь говорю быстрее, и ты говоришь быстрее?» Ему казалось, что люди на улицах передвигались быстрее.
    2. Утрата сознания времени. До тех пор, пока существует сознание, едва ли может полностью утратиться чувство времени. Но оно может редуцироваться до минимума. Больные, например, при тяжелом истощении, могут говорить, что они больше не чувствуют времени. Когда утрачивается активность, соответственно исчезает также сознание хода времени.
    3. Утрата действительности переживания времени. Чувство настоящего, присутствия или отсутствия, действительности первично связано с сознанием времени. С исчезновением времени исчезает настоящее и действительность. Мы ощущаем действительность как временное настоящее; либо мы чувствуем, словно Ничто стало безвременным. Некоторые психастеники и депрессивные больные описывают это состояние так, будто имеется чувство, словно всегда существует только это мгновение, словно вокруг безвременная пустота. Они не живут во времени, они лишь знают о нем.
    4. Переживание остановки времени. Больная шизофренией сообщает: «Внезапно у меня развилось состояние, во время которого руки и ноги казались раздувшимися. Нестерпимая боль пронзила голову, и время остановилось. Одновременно жизненное значение этого мгновения почти сверхчеловеческим образом прошло в моей душе. Затем время снова стало протекать, как и прежде. Но это остановившееся время было как провал» (Ф. Фишер).
  2. Сознание объема времени недавно прошедшего.
    Вполне понятно, что после трудового дня или дня, богатого событиями, мы испытываем чувство долгого дня, в то время как пустой, медленно проходящий день в ретроспективном осознавании переживается как короткий день. Чем живее мы представляем пережитое, тем короче нам кажется прошедшее время, а чем больше было переживаний за прошедшее время, тем длиннее нам оно кажется. Однако существует такой характер воспоминания о ходе времени, который таким образом ни в коем случае не является понятным, но в его основе существует нечто новое, элементарное.
    Психастеники и больные шизофренией сообщают о сублимированных переживаниях в течение нескольких минут, как если бы они длились целую вечность.
    Во время эпилептической ауры секунды переживаются как безвременность или как вечность (Достоевский).
  3. Сознание настоящего по отношению к прошлому и будущему. Существует описание примечательных, но весьма различных феноменов:
    1. «Дежавю» и «жамевю». Временами у больных бывает чувство, будто бы все, что они видят, они уже видели когда-то точно таким же, что они подобные моменты уже когда-то переживали. Те же самые предметы, лица, точно такие же позы и жесты, те же слова, такой же тембр голоса — когда-то все это уже было пережито. Наоборот, «жамевю» заключается в сознании того, что все видится впервые, как незнакомое, новое, непонятное.
    2. Нарушение непрерывности времени. (Diskontinuitat). Некоторые больные шизофренией сообщают, что временами у них возникает впечатление, что они «упали с неба». Время кажется пустым, отсутствует сознание времени, непрерывности времени (Минковский).
    3. Месяцы и годы проходят слишком быстро. «Мир мчится, не успеет наступить осень, как уже вскоре начинается весна, раньше это никогда не происходило так быстро» (больной шизофренией Фр. Фишера).
    4. Прошлое сокращается. Больной Боумана воспринимал прошлое (около 29 лет) как длившееся не более четырех лет, а отдельные периоды в этом прошлом также были сжаты в подобной зависимости.
  4. Сознание будущего. Будущее исчезает. Нет никакого элементарного переживания времени. Изменение настроения в процессах восприятия и понимания вещей становится заметным также и в переживании времени. Тускнеет чувство настоящего, существующего в данный момент: оно здесь, но для больного только в знании, но не в переживании. Как они сами, так и будущее исчезает: имеется понятие времени и правильное знание времени, но не переживание времени.
  5. Шизофреническое переживание остановки времени, совмещения времен, гибели времени. Больные шизофренией сообщают о весьма примечательном, одновременно элементарном и исполненном значения переживании чувственного настоящего и метафизической тревоги, подчас в виде преходящих кратковременных приступов, как превращении переживания времени.

Движение

Восприятие движения одновременно включает в себя переживание пространства и времени. Нарушения восприятия движения исследуются в первую очередь как нарушения функции при неврологических дефектах. Как патологическое переживание движение уже включалось в описание переживания времени, именно как скачкообразность: движение не воспринимается как таковое, а воспринимается предмет или человек как находящийся в данный момент здесь, в следующий момент — в другом месте, но без ощущения непрерывности во времени; кроме того, может иметь место ускорение или замедление наблюдаемых движений и т. д. Может быть также восприятие движения, хотя «двигающийся» не сходит с места.

Осознавание собственного тела.

Предварительные психологические замечания. Собственное тело осознается мною как мое существование, одновременно я его вижу и воспринимаю тактильно. Тело является составной частью мира, который в то же время ощущается телом и воспринимается им. Тело является объектом для меня и я в то же время сам являюсь этим телом. Хотя в том, что я ощущаю себя телесно и воспринимаю себя как объект, проявляется двойственность, но оба эти момента неразрывно связаны. Ощущения тела, с помощью которых для меня воссоздается определенный объект, и ощущения, составляющие чувство моего телесного состояния, являются едиными и неразделимыми, хотя в то же время и отличающимися:

Ощущения, составляющие чувство моей телесности, включаются в сознание телесного состояния. Сознание существования тела — в норме не замечаемый, не изменяющийся и не колеблющийся, а индифферентный фон сознания — может оказаться целиком измененным; в состоянии либидо, страха, болевого потрясения тело охватывается целиком, до последнего волокна, абсорбируя человека состоянием «окрыленности» или «угнетенности».

Телесное становится для нас объектом в сознании собственного тела, которое, не имея четкой предметной изолированности или прочности, в качестве наглядной данности пространственной картины, представляющейся нам, сопутствует всякому движению тела.

Сознание телесного состояния и пространственная схема тела образуют в качестве совокупности то, что Вернике называл соматопсихикой. Сознание состояния тела физиологически расщепляется в соответствии со специфическими чувственными ощущениями, которые его образуют. В этом участвуют все ощущения; в наименьшей мере зрительные и слуховые, которые лишь при наличии чрезвычайно сильных раздражителей, наряду с внешним объективным содержанием, одновременно несут с собой и телесное ощущение; уже в большей степени в этом участвуют вкус и обоняние и всегда — телесные ощущения. Эти телесные ощущения подразделяются на три группы: на ощущения с поверхности тела (термические, гаптические, гигрические и др.); на ощущения собственного движения и пространственного положения тела (кинестетические ощущения и исходящие из вестибулярного аппарата); на ощущения из внутренних органов (которые определяют состояние внутренних органов). Физиологической основой всех этих ощущений являются гистологически известные нервные окончания. Исчерпываются ли ими все ощущения — неизвестно.

Осознавание тела феноменологически объясняется посредством представления нашего общего переживания телесного. Больше всего близость телесного к самосознанию проявляется в активности мышц и движений, в меньшей степени в связи с ощущениями со стороны сердца и сосудов, и менее всего — вегетативными проявлениями. У нас имеется специфическое чувство нашей телесной сущности в связи с движениями и положением тела, с формой, с легкостью и грацией либо тяжеловесностью и неуклюжестью нашей моторики, в связи с ожидаемым впечатлением, которое производит наша телесная оболочка на окружающих, в связи с состоянием слабости или силы, изменением самочувствия. Все это составляет момент нашей витальной личности. Степень единства (Einsseins) или дистантности (Distanzierung), которую мы устанавливаем между собой и своим телом, является различной, достигающей максимальной дистантности в медицинском наблюдении самих себя, когда боли для нас являются только симптомом, наше тело является как бы посторонним объектом анатомических определений, и при наличии хотя и фактически неделимого единства мы воспринимаем наше тело как нашу одежду, как бы отделенную от нас и даже не идентичную нам.

Примечательным является то, что мы в своем сознании телесного не ограничиваемся своим телом. Мы ощущаем конец палки, которой мы ощупываем в темноте дорогу. Наше собственное пространство, точнее — пространство нашего тела в анатомическом понимании, распространяется настолько, насколько и ощущение «существующего в совокупности с нами» (Mit uns selbst seins). Так, например, автомобиль, которым я в совершенстве управляю и который является как бы продолжением моего тела, относится к собственному пространству, в котором я присутствую со своей способностью ощущать. Чуждое пространство начинается с тех пределов, где я сталкиваюсь в своих ощущениях с объектами, исходящими из этого пространства. Мое сознание тела может как бы отрешаться от предметного и целенаправленного пространства, от пространственной действительности, то ли негативно (как утрата витального чувства и уверенности) при головокружении, то ли позитивно (как приобретение витального чувства и свободы) во время танца.

Переживание собственного тела феноменологически тесно связано с переживанием чувства, влечения, самосознания.

Следует отличать феноменологическое описание переживаемой телесности от суждения о значении собственного тела для человека в действенных понятных взаимосвязях ипохондрических, нарциссических, символизированных тенденций, а поэтому и во влиянии на самосознание.

  1. Ампутированные конечности. Удивительным является то, как воспринимаются ампутированные конечности. При этом проявляется остающееся после ампутации влияние привычной схемы тела, которая существует не как свободное чистое знание о собственном теле, а как глубоко укоренившийся на протяжении всей жизни способ восприятия, телесные ощущения в котором составляют единое целое. Точно так же, как мы считаем, что видим в поле нормально существующего слепого пятна в глазу, утраченная конечность будет ощущаться как еще существующая, как бы восполняя пробел в схеме тела. Подобное ощущение должно быть связано с локализацией в мозговой коре.
  2. Неврологические нарушения. При локализованных мозговых нарушениях способность к ориентировке в собственном теле нарушается весьма разнообразно. Больные могут не находить больше руками носа, рта, глаз. Либо нарушается ориентировка в различении левой и правой сторон собственного тела. Больные не могут определить, на какой стороне вызывается раздражение и т. д. О том, как при этом изменяется само осознавание собственного тела в феноменологическом отношении, мы ничего не знаем.
    Головокружение означает: 1. вращательное головокружение, 2. ощущение падения, 3. общее не систематическое головокружение как неуверенность осознавания без вращения предметов и без ощущения падения. Речь идет, таким образом, о трех гетерогенных феноменах. Общим для них является тотальная неуверенность положения тела и позы.
    Эта неуверенность возникает обычно во время критического перехода из одного состояния в другое, то ли под влиянием физических условий окружающей действительности, то ли в связи с психическими мотивами; она возникает также неврологически в связи с соматическими причинами (особенно в связи с вестибулярным аппаратом); кроме того, она может происходить невротически во взаимосвязи психических изменений при конфликтах. Головокружение является испытыванием существования в целом, когда последнее начинает терять почву, так что головокружение является символом всего крайнего, что все же не вносит ясность в настоящее существование; поэтому для философов головокружение может быть выражением происхождения их основных воззрений, сопряженных с совокупностью существования.
  3. Телесные ощущения, восприятия формы тела, галлюцинации телесного чувства и т. д. Мы можем выделить следующие группы:
    1. Галлюцинации телесного чувства. Можно отличать термические нарушения восприятий (горячий пол, невыносимое чувство жары) от гаптических (больных обдувает холодный ветер, ползают черви и насекомые, везде покалывает). Из последних выделяют еще гигрические галлюцинации (восприятия влажного и жидкого). Интересными являются галлюцинации мышечного чувства (Крамер). При этом почва то поднимается, то опускается, кровать приподнимается. Больные погружаются, летают, чувствуют себя легкими как пух, не имеющими веса. Предмет в руке кажется удивительно легким или тяжелым. Больные полагают, что сами они двигаются, в то время как они в действительности неподвижны, испытывают чувство будто они говорят, не произнося при этом ни слова (галлюцинации речевого аппарата). Голоса воспринимаются отчасти как галлюцинации речевого аппарата. Часть этих галлюцинаций истолковывается как галлюцинации в вестибулярном аппарате.
    2. Витальные ощущения. В чувственных ощущениях осознается витальное телесное состояние. Указания больных на телесные сенсации бесчисленны. Они чувствуют себя окаменевшими, высохшими, сморщившимися, чувствуют себя усталыми, пустыми внутри или, наоборот, чем-то заполненными. В подобных проявлениях чувство телесного существования является измененным.
    3. Сделанные телесные переживания. Телесные сенсации могут сопровождаться ярким переживанием, что они сделаны извне. Больные истолковывают таким образом не всякие отклоняющиеся от нормы телесные проявления, но выбирают из них лишь исходящие «извне». Например, известно, что такие больные правильно воспринимают боли и ощущения при соматических страданиях (ангина, суставной ревматизм), но свои особые ощущения переживают как сделанные извне. Больные шизофренией чувствуют, как у них вызывают сексуальное возбуждение, как их насилуют, как совершается половой акт без присутствия партнера. То эти больные переживают чувство, будто по волосам или по зубам проводят проволокой и т. д.
    4. Переживание искажения тела. Тело разрастается, становится более массивным, неуклюжим и тяжелым, одновременно с телом увеличивается подушка, кровать. Голова и конечности становятся разбухшими, детали искажены, конечности попеременно увеличиваются или уменьшаются. Зерко дает самоописание мескалинового рауша, которое благодаря внешней аналогии позволяет понять некоторые переживания психотических больных:
      Я воспринимаю свое тело удивительно пластичным и необычайно тонко детализированным. Вдруг появилось ощущение, будто стопа отделилась от голени; она воспринималась отдельно от тела, лежащей под ампутированной голенью. Но это было не только ощущение, будто стопа просто отсутствует, имелось скорее два позитивных ощущения, одно из которых исходило из стопы, а другое из ампутированной голени с сопутствующим галлюцинаторным локальным феноменом бокового смещения. Затем появилось ощущение, что голова повернулась на 180 градусов, живот превратился в мягкую полужидкую массу, лицо приобрело гигантские размеры, губы разбухли, руки странным образом стали как деревянные, с угловатыми контурами, как у нюрнбергских игрушек, либо они вытягивались до размеров длинных обезьяньих лап, нижняя челюсть опустилась неимоверно низко. Кроме всего этого, у меня было также галлюцинаторное переживание, что моя голова отделилась от туловища и свободно висит в воздухе примерно в полуметре позади него. Я чувствую ее фактически парящей в воздухе, но в то же время и относящейся ко мне. Чтобы проконтролировать себя, я произношу несколько слов, и голос кажется исходящим с некоторого расстояния позади меня. Еще своеобразнее и причудливее являются трансформации. Мои ноги, например, приобретают форму ключей, становятся спиралями, завитками, нижняя челюсть становится похожей на крючок, на параграф, кажется, кто грудь расплывается«.
      Единство осознания тела с пространством, в котором тело ощущает предметы, при изменениях сознания приобретает гротескные формы. Больной чувствует себя «водяным знаком на бумаге, на которой что-то написано». Зерко описывает мескалиновый рауш:
      «Иногда возникают гаптические галлюцинации, весьма своеобразные и трудно описываемые сплавы с галлюцинациями зрительной сферы. . . В диффузно освещенном поле зрения посредством оживленных движений полосы образуется световая спираль, которая, быстро вращаясь, движется в поле зрения то в одну, то в другую сторону. Одновременно в гаптической сфере возникают уже упоминавшиеся трансформации, во время которых одна нога принимает форму спирали. Световая спираль и гаптическая спираль сливаются в сознании воедино, а это значит, что указанная спираль, воспринимаемая в галлюцинации оптически, ощущается также и гаптически. Т. е. чувствует телесно и вместе с тем оптически».
      После приема гашиша: Обследуемый указывает на то, что «тело становится как оболочка, как гроб, в котором словно растянута или подвешена душа. Душа является совершенно хрупкой, прозрачной, как бы из стекла, заключенная в подвешенном состоянии в этом футляре. Части тела видят сами себя, все чувства соединены в одно. Оболочка тяжелая и неподвижная, ядром является то, что думает, чувствует, переживает. » Это было не изображение, а действительность, он боялся, что его могут повредить" (Френкель и Джоель).
      Высказывание больного, страдающего шизофренией: «Я видел свое новое Я как новорожденного ребенка. Из него исходила вся сила, но оно не могло еще полностью пронизывать мое тело, которое было слишком большим; у меня возникло желание ампутировать одну ногу или руку, чтобы этим самым заполнить все тело (новым Я). Позже стало лучше, я наконец почувствовал, как Я выделяется из тела, выходя в пространство» (Шваб).
      Перечисленные выше феномены не являются однородными. Но их всегда трудно различать. Формы, в которых патологически переживается схема тела очевидно не имеют никаких аналогий в нормальных телесных переживаниях. Чувственные витальные ощущения, символические переживания значения, неврологически понятные расстройства переходят друг в друга. Самосознание может замещаться другим.
  4. Двойник. (Хе-)аутоскопией называют явление, когда человек воспринимает во внешнем мире свое тело как второе, будь то в собственно восприятии, только в представлении, в бреде или в ярких осознаваниях. Бывают больные, которые разговаривают со своими двойниками. Феномен этот не является даже единообразным [см. Меннингер-Лерхенталь: Галлюцинация Гете. Zeitschrift fur die gesamte Neurologie und Psychiatric. 140, 486 (1932)].

  5. Когда Гете в состоянии «порыва и смятения в последний раз видел Фридерику и уезжал от нее по направлению к Друзенгейму, то с ним произошло следующее: «Я видел, но не телесным, а духовным взором, самого себя, едущего верхом навстречу и одетого в костюм, которого я никогда не носил: он был иссиня-серым с золотом. Как только я очнулся от этого сна, фигура уже совершенно исчезла. Чудесный призрак доставил мне в те мгновения разлуки некоторое успокоение». Примечательным является: смятение, сноподобное состояние, духовный взор и удовлетворение от этого явления: он сам ехал навстречу себе по направлению к Зезенгейму, он возвращался.
  6. Больная шизофренией Меннингер-Лерхенталя жалуется, что видит себя сзади обнаженной, у нее чувство, что она не одета и видит себя обнаженной, при этом она чувствует, что ей холодно; воспринимает это она духовным взором.
  7. Больной шизофренией (Штауденмайер): «Я представляю, например, себе весьма ярко при ночных прогулках в саду, что кроме меня имеются еще три Других образа. Постепенно возникает зрительная галлюцинация. Я вижу перед собой абсолютно так же одетых трех „Штауденмайеров“, прогуливающихся с одинаковой скоростью. Они останавливаются, когда останавливаюсь я, протягивают руки, когда это же делаю и я».
  8. Больной Петцля с гемиплегией и неполным восприятием собственного тела. ощущает парализованную половину тела как чужую. При созерцании своей парализованной левой руки он поясняет, что она очевидно принадлежит пациенту, лежащему рядом. Во время ночных делириозных эпизодов он говорил, что рядом с ним в постели слева лежит постороннее лицо, которое хочет его вытеснить.

Таким образом, мы имеем дело с внешне сходными, но фактически различными по своей сущности феноменами, которые могут возникать при органическом поражении мозга, при делириях, при шизофрении, в сноподобных состояниях, т. е. всегда при наличии по крайней мере легкого изменения сознания: греза наяву, состояние (токсического) «рауша», сновидение, делирий. Сходство заключается в том, что «схема тела» нашего собственного образа как бы приобретает действительность помимо нас самих в пространстве.

Сознание реальности и бредовые идеи

Бред на протяжении всех времен считался основным феноменом помешательства, определение «бредовый» (wahnsinnig) и «душевнобольной» были всегда равнозначными. Определение того, что считать бредом, является фактически основным вопросом психопатологии. Ответ будет поверхностным и даже неправильным, если бред называть искаженным представлением, которого упорно придерживаются без возможности коррекции. Мы не должны надеяться разрешить этот вопрос с помощью какого-либо определения. Бред является первичным феноменом. Первоочередной задачей является проследить за ним. Переживание, в котором содержится бред, является опытом и осмыслением действительности.

Предварительные логические и психологические замечания о сознании реальности. То, что является для нас в любое мгновение само собой понятным, имеет обыкновение также являться и самым загадочным: так, например, время, Я, а также действительность. Если мы должны сказать, что такое действительность, то мы обычно отвечаем: это то, что существует на самом деле (An-sich Seiende), когда мы отличаем ее (действительность) от той, какой она нам кажется; это — объективное, если мы отличаем ее как общепризнанно мыслимое от субъективного заблуждения; это — собственно бытие, если мы отличаем ее от чистых следствий и метаморфоз. Либо мы определяем ее как то, что существует в пространстве и времени, если мы отличаем ее как реальность от действительно мыслимого объективного идеального существования, например, в математических дисциплинах.

Эти ответы являются логическими ответами. Посредством их мы определяем понятие действительности. Но к действительности как к осмысливаемой, однако, для нас всегда необходимо нечто добавлять, а именно — действительность переживаемую. Осмысливаемая действительность убедительна лишь тогда, когда познается сущность настоящего, которое нам предоставляет сама действительность. В соответствии с понятием, говорит Кант, сто мыслимых талеров не отличаются от ста действительных. Разница эта замечается лишь в практической деятельности.

То, что является переживанием действительности, не является производным и не может быть поставлено в один ряд с другими родственными феноменами, а может быть описано как изначальный феномен лишь опосредствованно. Именно потому, что он (феномен) может быть патологически нарушен, необходимо видеть его в его сущности. Во всяком случае при описании феномена следует обратить внимание на следующие моменты:

  1. Действительным является то, что мы воспринимаем жизненно, ярко (leibhaftig). В отличие от наших представлений, все содержимое восприятия имеет качество, которое заключено не в ощущениях органов чувств, например, глаза, уха, а в способе ощущаемого, это нечто невыводимо изначальное, являющееся чувственной реальностью (и обычно связано с раздражителями из внешнего мира). Это изначальное можно описать, обозначить так или иначе, но нельзя вывести.
  2. Действительность заключена в сознании бытия как таковом.
    Даже если мы воспринимаем и жизненно, ярко (leibhaftig), сознание бытия у нас может отсутствовать. Оно утрачивается в «отчуждении» воспринимаемого мира и собственного существования; это должно быть изначальным переживанием существования, названным Жане function du reel. Изречение Декарта «Cogito, ergo sum» («Я мыслю, следовательно существую») применимо и по отношению к людям в соответствии переживания отчуждения, во время которого он парадоксально говорит: меня нет, но в качестве этого «не-существования» (Nichtsein) я должен жить вечно — исполнение положения Декарта является логически не принуждаемым; сюда относится первичное сознание бытия, особенно сознание существования самого себя: я существую, благодаря чему одновременно познается как равно действительное существование предметов вне меня.
  3. Действительно то, что оказывает нам сопротивление. Сопротивлением является то, что тормозит движение нашего тела, а также все то, что мешает непосредственному осуществлению нашего стремления и желания. Достижение цели вопреки сопротивлению, так же как и поражение в этом, составляет опыт действительности. Поэтому всякое переживание действительности имеет свои корни в практической деятельности. Но то, что в практике является действительностью, всегда есть значение (Bedeuten) вещей, процессов, ситуаций. В значении я охватываю действительность. Сопротивление в мире является широким полем действительности, которое несет сознание реальности, начиная от очевидности осязаемого вплоть до восприятия значений вещей, поступков и реакций человека; и с этой реальностью я считаюсь практически, к ней я принадлежу в каждое мгновение, она сбывается как то, чего я ожидаю, о чем я думаю как о существующем. Это сознание реальности пронизывает меня с более или менее дифференцированной ясностью как знание об окружающей меня реальности, которая включается в общую реальность, каковой она открывается мне с точки зрения структуры и содержания посредством традиции культуры, в которой я вырос и воспитан. То, что в ней является для нас действительным, имеет много степеней достоверности, которая большей частью нам не вполне ясна. Мы лишь производим опыт в плане того, что мы можем позволить себе в зависимости от того, действительно ли нечто или нет, чтобы увидеть, насколько мы уверены в окружающей нас действительности.

От непосредственной достоверности реальности следует отличать наваждение о реальности (Realitatsurteil). Яркое ложное восприятие Может быть признано в суждении как заблуждение и все же продолжать существовать, как например, простые следовые образы или иногда галлюцинации душевнобольных. Даже тогда, когда признано заблуждение, можно по невнимательности действовать так, словно его содержание является действительным, как например, перенесший ампутацию воспринимает свою ампутированную ногу как фантомную Конечность, хочет ступить ею и падает, или как ботаник Негели желает поставить стакан воды на стол, галлюцинаторно воспринимаемый им в поле зрения. Суждение о реальности проистекает из мысленной переработки непосредственного опыта. Опытные данные сравниваются друг с другом: действительным считается только то, что выдерживает проверку и подтверждается, а поэтому только то, что является соответствующим общему идентичному знанию, и может превратиться в новое непосредственное переживание. Мы живем постоянно с приобретенным таким образом знанием о реальности, которое мы имеем перед собой без определенного суждения. Признаки действительности, каковыми они понимаются в суждении о реальности, являются следующими: действительность — это не отдельный опыт сам по себе, а только то, что проявляется как действительное во взаимосвязи опыта, в конце концов, в совокупности всех опытных данных; действительность относительна, т. е. насколько она как таковая познана и до этого предела проявляется, она может стать также иной; действительность является освоенной (erschlossen) и покоится на понимании и его достоверности, а не на воплощении и непосредственном переживании действительности как таковом, которые скорее являются лишь звеньями в целом, необходимыми, но постоянно подвергающимися проверке опорными пунктами. Отсюда действительность суждения о реальности есть нечто незавершенное (Schwebendes), нечто подвижное в разуме.

Если теперь мы хотим охарактеризовать область бреда, то здесь следует определенным образом ограничить себя, так как отсутствующее сознание существования и сознание бытия упоминалось уже в качестве отчуждения мира восприятия и встретится нам снова при нарушениях самосознания. Ложная жизненность воплощения (tauschende Leibhaftigkeit) рассматривалась при анализе обманов чувств. Бредом же называется превращение в обширном, (вторично проявляющемся в суждениях о реальности) сознании реальности, которое зиждется на этих опытных данных, на мире практики, сопротивлений и значений, но в котором ложное галлюцинаторное воплощение играет лишь незначительную, недостаточно обоснованную роль наряду с изменениями основных опытных данных, понять которые для нас является наиболее трудным.

Понятие бреда

Бред проявляется в суждениях. Бред может возникнуть только там, где имеет место мышление и суждение. В этой связи бредовые идеи называют патологически искаженными суждениями. Содержание таких суждений может проявиться рудиментарным, но от этого не менее действенным образом как чистая осознанность, тогда обычно говорят о «чувстве», которое однако является смутным знанием (dunkles Wissen).

Бредовыми идеями называют неопределенно все ложные суждения, которые имеют следующие внешние, достаточно выраженные, хотя и не резко отграниченные признаки: 1. необыкновенную убежденность, с которой их отстаивают, ни с чем не сравнимую субъективную уверенность; 2. невозможность повлиять ни посредством опыта, ни путем доказательства; 3. невозможность содержания. Если мы попытаемся через все эти внешние признаки проникнуть в психологическую сущность бредовых идей, то, прежде всего мы должны проследить различие между первоначальными переживаниями и основанными на них высказываемыми суждениями, т. е. между живой данностью бредового содержания и застывшими суждениями, которые при первом же случае будут воспроизводиться, дискутироваться, диссимулироваться. Кроме того, в соответствии с происхождением бреда мы выделяем два больших класса: одни бредовые идеи понятным для нас образом возникают из аффектов, из потрясающих, болезненных, вызывающих чувство вины и из других переживаний, из ложных восприятий или из чувства отчуждения мира восприятия при изменении сознания и т. д.; другие же бредовые идеи невозможно проследить с точки зрения психологии, и феноменологически они являются чем-то конечным. Первые мы называем бредоподобными (wahnhafte) идеями, а последние — истинными (echte) бредовыми идеями. В последних мы должны будем попытаться разобраться в самой сути бредового переживания, если даже нам и не удастся ясно и наглядно представить себе это столь чуждое нам явление.

При всяком подлинно ложном восприятии переживается необходимость принимать предмет за действительный; это переживание необходимости сохраняется также и после исправления ошибочного суждения о реальности, если оно явилось следствием всеобщей взаимосвязи восприятия и знания. Если такое исправление понятно из общей ситуации, но сам переживающий остается при своем ошибочном суждении о действительности, несмотря на то, что ему известны все доказательства, несмотря на все размышления, не питая ни малейших сомнений и даже уменьшая первоначально имевшиеся сомнения, то в таком случае речь идет об истинной бредовой идее, ибо она уже становится для нас непонятной, т. к. ее нельзя объяснить исходя только из ложного восприятия. При наличии бредоподобной идеи, возникающей из ложных восприятий, имеется лишь тенденция, склонность к суждению о реальности (либо только совсем мимолетная уверенность), при наличии истинной бредовой идеи всякое сомнение исчезает. Здесь уже действуют другие психические факторы, а не только ложные восприятия. Эти факторы мы и хотим в дальнейшем рассмотреть.

Когда больной во время беседы сообщает нам содержание своих бредовых идей, то мы имеем дело лишь с вторичной продукцией. Привычная формулировка суждения представляется нам в такой форме, которая отличается от другого высказываемого суждения, может быть, только содержанием. В таком случае в нашем исследовании всегда возникает вопрос: что является первичным переживанием, вызванном заболеванием, и что является в формулировке вторичным, являющимся понятным следствием, вытекающим из этого переживания? Существуют три точки зрения: первая отрицает собственно бредовое переживание, согласно ей, все бредовые идеи понятны и вторичны; вторая полагает, что при слабости интеллекта недостаток критического отношения может способствовать возникновению бредовых идей из любого переживания; третья не обходится без феноменологически своеобразного бредового переживания, которое она старается определить как собственно патологический элемент.

Одна больная видит на улице человека. Она точно знает, что это ее прежний возлюбленный. Правда, он выглядит совершенно иначе. Он маскируется с помощью парика и других приемов. О подобных переживаниях один больной сказал: «Это столь очевидно и понятно, что все противоположные восприятия не возбуждают сомнений».

Здесь речь идет не о рассудочном толковании; здесь в восприятии, совершенно нормальном и неизменном в чувственном отношении, непосредственно переживается значение. В других случаях (в начале заболевания это бывает очень часто) восприятие еще не сопровождается никаким ясно. выраженным значением. Предметы, лица и события становятся зловещими, вызывающими ужас, или же необыкновенными, странными, загадочными и сверхчувственными, неземными. Предметы и события что-то означают, но не означают ничего определенного.

Более определенные значения распознают больные с бредом отношения (Beziehungswahn), при котором содержание восприятий и событий переживается в явном отношении к личности.

Жестами, многозначительными словами делаются «тонкие намеки». Больным все окружающее становится ясным лишь косвенным образом.

Бредовые представления выступают в виде новых оттенков и новых значений воспоминаний из жизни; или как неожиданная мысль: возможно, я являюсь сыном короля Людвига (при этом возникает четкое воспоминание, что на параде, который был несколько десятков лет тому назад, проезжавший мимо император посмотрел именно на него — это подтверждает мысль).

Бредовые осознавания (Wahnbewusstheiten) встречаются часто, особенно в богатых переживаниями острых психозах, во время которых больным становятся известны невероятные мировые события, причем обычно не имеется даже и следа чувственно ясного представления об этих событиях. Также и при образных переживаниях подобные чистые осознавания многократно смешиваются с формами, в которых больным дано содержание. Большей частью в форме осознаваний имеется также и содержание даже при глубоко чувственном бредовом переживании, что иллюстрируется следующим примером:

Феноменологически это всегда равнозначно: кроме того, что иллюзорные, галлюцинаторные или псевдогаллюцинаторные содержания переживаются чувственно, имеется такой вид переживаний, в которых чувственная полнота изменена несущественно, в то время как со знанием определенных предметов сочетается в качестве нормального совершенно другое переживание. Уже только мысль о предметах придает им особую реальность, хотя они в связи с этим вовсе и не обязательно должны быть наглядными. С осмысленным, так же как и с воспринятым, связывается новое, особое значение.

Так как любое первичное бредовое переживание является переживанием значения, не существует однозначных бредовых мыслей.

Если у больного возникает, например, убеждение о пожаре в каком-то другом городе со всеми подробностями (Сведенборг), то только в силу значения овладевающих им внутренних видений, которое носит характер действительного.

Основной чертой первого бредового переживания значения является «установление отношения без повода» (Груле). Без мотива, врываясь в сферу душевной жизни, значение возникает моментально. Правда, повторяющиеся затем постоянно в сознании переживания значения вступают в новую взаимосвязь. Разум не сопротивляется, и готовность к определенным переживаниям значения погружает затем почти все воспринятое в эти значения. Мотив ведущего отныне бреда становится схемой понимания всего воспринимаемого в дальнейшем (Г. Шмидт).

Некорригируемость

Из вышеописанных истинных бредовых переживаний, из ложных восприятий и всех других ранее перечисленных первичных пере-живаний,которые могут дать повод для ошибочного суждения, в пестрой смеси возникают бредовые образы, которые обнаруживаются у отдельных больных. После первого высказывания бредовых идей, возникших из переживания, больной во многих случаях делает второй шаг, стремясь удержать эти мысли как соответствующие действительности, утвердить их в противовес всему опыту и всем основам с абсолютной убежденностью, которая превосходит нормальную уверенность, без остатка уничтожить первоначальные, периодически появлявшиеся сомнения.

Психологический экскурс

В нормальной жизни убеждения приобретаются во взаимосвязи общественной жизни и знания. Приобретаемый постоянно опыт об окружающей реальности продолжает существовать только тогда, когда он соответствует общепризнанному или практически проверенному опыту. За опытным знанием реальности следуют суждения об этой реальности. В каждый единичный опыт может быть внесена поправка, но суммированный опыт со всеми его взаимосвязями есть нечто стабильное, что может быть исправлено с трудом или вообще не поддается исправлению. Поэтому основу некорригируемости мы Должны искать не в единичном феномене, а в целом человеческого Достояния. От этого целого ни один человек легко не отказывается. Когда реальность, которая представляется как целое, начинает колебаться, люди становятся беспомощными. Что же тогда еще действительно? Только привычки, незавершенность и случайность. Реальность теряет силу по отношению к ближайшему и настоящему, которое становится шатким и неустойчивым.

Но у некорригируемости есть не только эта причина. Фанатизм, с которым отстаиваются суждения во время дискуссии или догматически высказываются на протяжении долгого времени, не всегда доказывает, что отстаивающий их верит в их содержание как в реальность. Фанатизм доказывает лишь то, что, в соответствии с верой утверждающего эти суждения, высказывание их в действительности имеет желаемые для него влияния — и это тоже существуег, в соответствии с его темными инстинктами, лишь для него самого. То, что мыслится как реальность, решающим образом проявляется в поведении, так как то, что действительно мыслится как реальность, уже само по себе побуждает человек к последовательности соответствующего поведения. Фанатичные, фактически не обдумываемые суждения поэтому могут быть в любое время опровергнуты, то есть они пока являются корригируемыми. Но истинные суждения о реальности, являющиеся выражением веры в эту реальность, согласно которой и поступают, с большим трудом поддаются исправлению (например, вера в ад); если же они исправляются, то это означает революцию в понимании жизни.

Также и ошибки здоровых людей в широком объеме не поддаются исправлению. Просто удивительно, как большинство людей верит в реальности и непоколебимо отстаивает их во время дискуссий, несмотря на то, что эти ошибки специалисту в данной области кажутся ничем иным как бредом. «Бредовые идеи» в жизни народа, которые так часто обсуждались, не являются бредовыми идеями, а лишь суевериями масс, которые меняются с поколениями, будучи их типичными иллюзиями; но только высшие степени абсурдности обозначаются словом бред, как например, бред ведомства, который однако по сути дела в психопатологическом смысле также не является бредом. Неисправимость методически является понятием психологии функции, а затем объясняющей психологии, но не феноменологии. Для феноменологии важно лишь, имеет ли некорригируемость различные по своей сущности виды, которые указывают на пережитые феномены как на основу некорригируемости.

Коротко можно сформулировать следующее: заблуждение здоровых людей — это всеобщее заблуждение. Корень убежденности в том, что все этому верят. Коррекция осуществляется не путем доказательств, а с течением времени, со сменой поколений. Бредоподобное заблуждение отдельно взятого лица является обособлением от того, во что верят все. Некорригируемость психологически нельзя отличить от непоколебимости правильного воззрения, которая утверждается внутренне по отношению к окружающему миру. Истинный бред неисправим вследствие изменения личности, сущность которого мы до сих пор вообще не можем описать, не говоря уже о том, чтобы сформулировать в понятиях, но мы должны предполагать это изменения. Решающим является не возможная «интенсивность» непосредственной очевидности, а удержание очевидности при имеющейся рефлексии и критике. А его не следует понимать ни как изменение функции мышления, т. е. мыслительного акта, ни как путаницу, ни как нормальный фанатизм догматиков. Если бы надо было описать утопический идеальный случай параноика, который бы обладал высоким уровнем критического воззрения (примерно как прирожденный исследователь), и у которого Некорригируемость проявлялась бы в скепсисе как чистый феномен, это был бы уже не параноик. При ясном сознании и длительной способности к анализу со стороны больного, исправления все же достичь невозможно. Нельзя сказать, что весь мир его изменился, так как в эмпирическом и логическом он может вести себя так, как если бы он был в здравом рассудке. Но его мир в значительной степени изменился, поскольку в нем самом и его окружении господствует измененное знание действительности в такой форме, что исправление должно было бы казаться ему катастрофой собственного существования, как это и имеет место в качестве сознания бытия больного. Человек не может понять, что могло бы прекратить само его существование. Но такие формулы стремятся снова сделать понятным то, что непонятно: это специфически шизофреническая некорригируемость. Следует только помнить, что она существует и при сохранившихся формах мышления, при правильной способности мыслить, при самой ясной ориентированности сознания.

Но с другой стороны, следует видеть, что же собственно является некорригируемым. Это отчетливее проявляется в практической деятельности больного, чем в речи. Во всяком случае, смысл действительности не всегда таков, каким его имеет нормальная реальность. Чувство больного, что его кто-то преследует, не всегда соответствует переживанию действительно преследуемого человека, а ревность — ревности человека, имеющего на то основание, хотя часто при этом имеется налицо и совпадение в способе действия. Отсюда и отношение больного к содержанию бреда часто удивительно непоследовательно. Определенное содержание действует в данном случае как символ чего-то совершенно иного. Иногда содержание постоянно изменяется, в то время как смысл бреда остается неизменным. Вера в действительность проходит через все ступени — от простой игры возможного через двойную действительность (эмпирическую и бредовую) и вплоть до однозначного поведения, соответствующего единственной и абсолютной действительности бредового содержания. В плане игры имеется возможность коррекции каждого отдельного содержания, а не поведения в целом, со стороны абсолютной реальности некорригируемость является окончательной.

Если мы уяснили себе, что признаки истинной бредовой идеи заключаются в первичном бредовом переживании и в изменении личности, то очевидно, что бредовая идея также может иметь «правильное» содержание, не переставая быть бредовой идеей (например, идея о мировой войне). Правильность их, однако, случайна и фактически встречается редко (чаще всего при бреде ревности). Нормальная правильная мысль основывается на нормальных опытных данных и поэтому действительна для остальных; бредовая идея имеет свой источник в первичном переживании, чуждом общему опыту, а не в обоснованиях. Она распознается по способу, которым больной впоследствии пытается ее обосновать. Таким образом, бред ревности может быть Установлен по типичным признакам, без знания в том, имеет ли этот человек к тому основание. Бред не перестает быть бредом, даже если супруга больного (иногда именно вследствие его бреда) неверна ему.

Работа бреда

В ряде случаев при первом же контакте с больным становится ясно, что у него бред. Это обычно отмечается при несистематизированном, расплывчатом характере острых психозов и стойких дефектных состояниях. И все же и в этом состоянии больные ищут какую-то взаимосвязь с своих переживаниях. Или же это происходит более систематизированным образом при хронических, но с сохранной рассудительностью, состояниях. В последнем случае на основании первичных переживаний, которые должны быть приведены к беспрекословной взаимосвязи с реальными восприятиями и знаниями больного, мышление также проводит бредовую работу, которая иногда требует напряжения всех интеллектуальных усилий личности. Так возникает бредовая система, которая в своей взаимосвязи вполне понятна, иногда очень остроумна, но которая становится нам непонятной в истоках первичного переживания. Такие бредовые системы относятся к объективным смысловым образованиям, которые в методическом плане относятся к сфере психологии творчества.

Истинные бредовые идеи и бредоподобные идеи (echte Wahnideen und vaahnhafre Ideen)

Только те бредовые идеи, которые имеют своим источником первичное патологическое переживание или требуют для объяснения их изменения личности как предпосылки, мы называем истинными бредовыми идеями. В них мы различаем группу элементарных симптомов. Те же бредовые идеи, которые понятным образом произошли из других душевных переживаний, возникновение которых мы, следовательно, можем проследить из аффектов, потребностей, стремлений, опасений и для объяснения которых нам не надо прибегать к изменению личности (скорее мы выводим их из продолжительного предрасположения личности или же из преходящего настроения), мы называем бредоподобными идеями. К бредоподобным идеям относятся преходящие заблуждения, возникающие в результате нарушения восприятий и т. п.; меланхолические и маниакальные бредовые идеи (бред греховности, обнищания, нигилистический и т. д.) и прежде всего сверхценные идеи.

Сверхценными идеями называют такие убеждения, которые окрашены очень интенсивным аффектом, который понятен из личности больного и его судьбы, и вследствие этой интенсивной окрашенности аффектом и благодаря тому, что личность больного идентифицируется с идеей, ложное принимается за действительное. С психологической точки зрения нет никакой разницы между интенсивным поиском научной идеи каким-нибудь исследователем, страстной защитой какого-либо политического или этического убеждения и подобными сверхценными идеями. Собственно говоря, этим обозначением подчеркивается только ложность этих идей по сравнению с другим феноменом. Сверхценные идеи проявляются у психопатических, но иногда и у здоровых людей в виде идей изобретательства, ревности, кверулянтности и т. д. Их следует самым тщательным образом отличать от истинных бредовых идей. Сверхценные идеи являются фактически моноидеями, которые понятны образом развиваются из самой личности и ситуации; истинные бредовые идеи никоим образом не являются центрированными на одном пункте продуктами кристаллизации из неясных бредовых переживаний, из диффузных, загадочных собственных отношений, которые ни из самой личности, ни из ситуации не могут стать в достаточной степени понятными; бредовые идеи скорее являются симптомами фазы болезни или процесса, распознаваемых также и с помощью других симптомов.

Проблема метафизических бредовых идей

Бред больных проявляется нередко в их метафизических переживаниях. Здесь исчезает всякая оценка того, что правильно и что ложно, действительно и недействительно; при бреде она уже не является решающей в отношении эмпирической реальности, хотя большей частью остается адекватной. Мы можем изучить шизофреническое переживание, установить его в его процессуальной обусловленности и все же убедиться, что метафизические взгляды (изображения, символы), возникшие в этом бредовом переживании, приобретают культурное значение в головах здоровых людей, исходя из совершенно иных мотивов.

Действительность — это реальность в пространстве и во времени. Прошлое, будущее и настоящее действительны для здорового, но различным образом: уже не существующего больше, еще не существующего и существующего сейчас. Постоянное движение во времени может все превратить в недействительное; прошлого больше нет, будущего еще нет, а настоящее — в состоянии неудержимого исчезновения. Временная реальность — это не сама действительность. Эта действительность лежит словно наперекор времени и все метафизическое сознание является опытным знанием и удостоверением той действительности. Если она понимается правильно, то мы называем это верой; если она объективируется до осязаемого бытия в мире (т. е. если она снова становится чистой реальностью), то мы называем ее суеверием. Насколько сильно человек нуждается в такой абсолютной опоре в реальности мира, демонстрирует безысходность и отчаяние, в которые он иногда впадает, когда лишает этого своего суеверия. Суеверие является как бы нормальным бредом. Только вера, трансцендируясь в мире, не впадая в безысходность, словно паря над обоими, в силу беспрекословности своей собственной жизни и деяний, может стать уверенной в существовании, в символике всего бытия.

Говорят, что потрясение Я находит свое выражение в переживании конца света у шизофреников. Но это однако не является достаточным для понимания этого явления. Переживание конца света по своему содержанию является глубоко религиозным переживанием — о символической правде для существования человека, идущей через тысячелетия,— и рассматривается как таковое, а не только как искаженный психологический и психопатологический феномен, если мы хотим это понять. Религиозный опыт остается тем, чем он является, Независимо от того, приобретает ли его святой или душевнобольной, или же переживающий его является и тем и другим одновременно.

Бред является болезненной формой проявления знания и заблуждения, если речь идет об эмпирической реальности, вере и суеверии или о метафизической действительности.