О привязанности к внутренним объектам

Доклад Джозефа Сандлера на конференции, организованной Psychoanalytic Unit of the University College, London (1995) c ведущей темой Clinical Implication of Attachment: The Work of Mary Main.

Возможность говорить на этой конференции для меня особенно приятна, так как исследования Mary Main и созданные ею идеи устраняют расщелину, существовавшую раньше между интегральными исследованиями поведения и психоанализом, как его теорией, так и клинической практикой. Я хочу показать некоторые клинические импликации теории привязанности для теории внутренних объект-отношений и бессознательных фантазий, формирующих эти отношения.

Мой особый интерес к теории привязанности пробудился под влияние доклада John Bowlby, прочитанным им в 1957 году перед Британской Психоаналитической ассоциацией: The nature of the child’s tie to his mother. Большинством членов ассоциации доклад не был принят хорошо, так как они были убеждены, что привязанность к матери в принципе связана с прямой сексуальной или десексуализированной оккупацией матери посредством либидо ребёнка. Да и агрессивному влечению тоже приписывалась существенная роль в формировании стабильной привязанности вследствие чувства вины перед амбивалентно любимыми родителями и потребности её загладить. Естественно, сегодня больше не сомневаются в том, что так называемый «классический» психоанализ со своим акцентом на примате влечений (то есть, сексуальности и агрессии) упускает клиническую и теоретическую важность аспектов, не связанных с влечениями, обнаруживающихся во взаимоотношениях ребёнка со значимыми объектами, прежде всего с матерью или её заместителем. Стало ясно, что далеко не любая мотивация имеет корни во влечениях (следует не забывать, что для психоаналитика «обусловленность влечениями» не равнозначна понятию «инстинктивное»; последнее относится к сложным поведенческим реакциям и действиям, которые ничего общего не имеют с так называемыми влечениями). Индуцированная изнутри или извне тревога и другие неприятные аффекты относятся к сильнейшим мотивам поведения, также как и потребность поддерживать аффективный базис уверенности. Именно такое расширенное понимание мотивации наводит мосты между психоанализом и теорией привязанности. Чтобы построить подобного рода мост мы должны, прежде всего, учитывать роль аффектов в формировании объект-отношений и понимать, что рассматривание объект-отношения как оккупации объекта энергией (так называемая либидозная оккупация объекта) оказывается неадекватным и отличается чрезмерной упрощённостью. Сегодня мы, например, знаем, что объект-отношения отличаются двусторонностью, что они требуют равной активности и от субъекта, и от другой персоны (например, от заботящейся матери). Мы также знаем, что наши мысли и чувства по отношению к наиболее важным объектам в нашей жизни, наше поведение и наши ожидания по отношению к ним отличаются чрезвычайной сложностью. Вначале естественно стоит поразительно сложная интеракция ребёнка со своими биологическими объектами в первые недели и месяцы жизни. Bowlby сказал в своём докладе: «Младенцу неотъемлемо присуща потребность прийти в соприкосновение с человеком и привязаться к нему. Потребность в объекте независима от потребности в пище, потребность в объекте является такой же первичной, как и потребности в питании и тепле» (1958).

Bowlby назвал это первичной потребностью в привязанности и показал, что сосание, хватание, «хождение хвостиком», плач и смех являются инстинктивными реакциями, которые имеют «функцию привязывания ребёнка к матери, провоцируя взаимную динамику привязанности матери к ребёнку» (1981). От Mary Main мы узнали о различных путях, которые может выбрать первичная склонность к объект-привязанности и которые можно распределить на четыре категории привязанности, обнаруживающиеся в тесте «Ситуация с чужаком». В принципе все вариации, которые описала Main, являются попытками ребёнка почувствовать себя уверенным.

Я хотел бы сказать несколько слов о чувстве уверенности. Это чувство настолько сильно вошло в нас, что мы принимаем его за изначально данное. Это не просто отсутствие беспокойства и тревоги; это — чётко очерченное чувство, мы можем достаточно надёжно считать большую часть повседневного, нормального поведения средством поддерживания минимального чувства уверенности. Многое в нормальном поведении, да и многие клинические феномены (например, определённые типы психотического поведения и патомании) можно лучше понять, если рассматривать их как попытки Я, предпринимаемые для сохранения достигнутого уровня уверенности. В моей работе The Background of Safety (1959) я представил взгляд, что сфера Я помимо прямой защитной активности, служащей уменьшению тревоги, пытается также противодействовать тревоге посредством того, что пытается повысить уровень уверенности всеми имеющимися в распоряжении Я средствами. Наверное, самым удобным путём для усиления чувства уверенности является модификация и контроль восприятия. Затем я описал сверх-оккупацию источника стимулов, приводящей к надёжному восприятию и ввёл «принцип уверенности».

Когда мы наблюдаем за поведением детей, относящихся к разным категориям, то можем обнаружить, что:

A. Надёжно привязанный ребёнок довольно быстро восстанавливает присущее ему чувство уверенности;
B. Ребёнок с неуверенно-избегающей привязанностью отрицает тревогу, спровоцированную ситуацией, а при возвращении матери приобретает уверенность посредством игры с игрушкой, которую он может активно контролировать;
C. Ребёнок с неуверенно-амбивалентной привязанностью чувствует себя в складывающейся ситуации неуверенно, демонстрирует острую тревогу при уходе матери и пытается добиться чувства уверенности посредством того, что озабоченно концентрируется на родителях, хотя от этого его опасения не исчезают;
D. И, наконец, дезорганизованно-дезориентированный ребёнок не получает никакой поддержки от родителей в ситуации, спровоцировавшей тревогу и в отчаянии пытается достичь чувства уверенности, неподвижно застывая, прислоняяясь к стене, вращаясь кругами и тому подобное. Хотя очевидно, что дезорганизация его адаптивных стратегий от этого мало в чём меняется, ребенок, тем не менее, делает отчаянные попытки отыскать какой-либо источник надёжного восприятия.

С психоаналитической точки зрения мы можем исходить из того, что реакция ребёнка на разлучение с матерью, возникающая при этом тревога и средство, за которое хватается ребёнок, чтобы, хотя бы в небольшой степени, сохранить чувство уверенности, интернализуются во внутреннем объект-отношении. А ещё считается, что эта внутренняя интеракция Самости и объекта специфически влияет на последующий стиль интеракции индивидуума в общении с другими. Но что же мы подразумеваем, говоря об отношениях к так называемым внутренним объектам, каким образом они могут воздействовать на актуальные взаимоотношения? Так как в психоаналитической литературе господствует заметная путаница о том, что такое внутренний объект, понятие частенько применяется как синоним «интроекта», «Сверх-Я-объекта» и «объекта в бессознательной фантазии», то необходимо прояснить этот термин. Далеко не случайно, что в этой области господствует путаница, так как понятийное представление Сверх-Я в категориях внутренних объектов, которое используется вместо его концептуализации в качестве психической структурной инстанции, представляет ценное развитие, связанное с нашим более глубоким пониманием объект-отношений и их воссоздания в аналитическом переносе. Признание и понимание контрпереноса привело к значимости того факта, что взаимоотношения двух людей сопровождаются очень тонкими, сложными намёками и сигналами. Целая палитра чувств, желаний, мыслей и ожиданий задействована в интеракции актуальных отношений двух людей. Возникает бессознательный обмен посланиями, а также сознательными и бессознательными переживаниями интеракций разного рода. Каждый партнёр в любой данный момент выполняет какую-то роль для другого и бессознательно манипулирует им, чтобы навязать определённый способ реагирования. Эти роли тесно связаны с внутренними объект-отношениями, то есть, с отношениями, которые в нашем обращении с другими людьми экстернализуются в той или иной форме, называемой ролевым взаимоотношением.

Само собой понятно, что ролевые взаимоотношения не ограничиваются интеракций двух реальных людей. Схожую интеракцию содержит и фантазируемое объект-отношение между Самостью и объект-репрезентантами с тем отличием, что в фантазийных отношениях фантазирующая персона может намного сильнее, чем в реальной жизни, контролировать в желательном направлении фантазируемое взаимоотношение. Таким образом, мы может говорить о привязанности персоны к фантазийному объекту, а не только о привязанности к реальному внешнему объекту в жизни персоны. И хотя многие фантазии осознаются в форме дневных грёз, существуют и такие, что остаются бессознательными.

Вопрос о привязанности к так называемому внутреннему объекту можно прекрасно представить на примере случая анализа 35-летней женщины, которую я недавно лечил. Её направили ко мне из-за вагинизма. Физический симптом в форме судорог мешал её мужу проникнуть во влагалище и был частью интенсивных садомазохистических взаимоотношений с мужем, в которых оба мучились и страдали различными способами. Пациентка, госпожа Б., имела чудовищную «потребность в наказании» даже тогда, когда всё в её жизни или в анализе шло прекрасно, всегда умела спровоцировать что-то такое, в результате чего её критиковали, унижали, оскорбляли. Особенно интересным было то, что после явно успешной первой фазы анализа у неё неожиданно возникла психогенная глухота, которая к счастью оказалась не полной. Я всё больше осознавал свою потребность кричать, чтобы пациентка слышала мои комментарии. Стало ясно, что улучшение, полученное пациенткой в первой фазе анализа, спровоцировало у неё интенсивные чувства одиночества и неуверенности, а её потребность заставить людей кричать на неё, была попыткой сохранить ощущение присутствия её наказывающей бабушки, воспитавшей пациентку. Пациентка манипулировала своими чувствами неуверенности и одиночества таким образом, что ей удавалось или воссоздать хорошо знакомую ситуацию детства, в которой её ругали, или спровоцировать воспроизведение прежних взаимоотношений со своей бабушкой, которые, несмотря на неприятные и мучительные стороны, наделяли её уверенностью. Во взаимоотношениях пациентки со мной на анализе ей впервые удалось пережить облегчение (хотя без осознанной радости), когда ей удалось побудить меня играть роль своей бабушки: после повышения моего голоса пациентка пережила чувство, которое напоминало ей взаимоотношения с бабушкой. Бабушку, наказывающую госпожу Б., можно рассматривать как интроект или внутренний объект, который постоянно экстернализуется (например, на меня в переносе). Этот внутренний объект функционирует также в роли критика, провоцирующего внутреннюю вину, критика, к которому привязана госпожа Б. и позволяющего утолить возобновляющиеся акты самонаказания. Существование таких привязанностей к жестокому и наказывающему внутреннему объекту (так как он наделяет чувством знакомости и уверенности, даже если цена этому — страдание) позволяет нам лучше понять многие формы мазохизма в категориях объект-отношений.

Индивидуум постоянно переживает особую форму удовлетворения посредством интеракции со своим окружением и со своей собственной Самостью, постоянно заботясь об особом роде питания, которые в контексте объект-отношений мы можем назвать «подкреплением». В результате интеракции с различными аспектами своего мира, особенно с объектами, индивидуум испытывает множество успокаивающих чувств. Потребность в таком аффективном «питании» должна постоянно удовлетворяться, чтобы обеспечивать базис уверенности и защищённости. Можно воспроизвести то, каким образом внешние и внутренние объекты, наделяющие спокойствием, предоставляют этот базис уверенности и защищённости, становясь для ребёнка объектами привязанности. Чаще всего описанные мною потребности можно обнаружить только тогда, когда их удовлетворение каким-либо образом блокируется, и они становятся особенно неотложными, заставляя ребёнка переживать тревогу, панику или какое-нибудь другое неприятное чувство. Различные пути, которыми дети пытаются приобрести как можно большее чувство уверенности, можно прекрасно показать в стилях поведениях в «ситуации с чужаком», описанных Mary Main. В четвёртой категории (дезорганизованно-дезориентированные дети) мы наблюдаем отчаянные попытки ребёнка воспроизвести какую-либо константность восприятия (например, посредством застывания), наделяющей, по меньшей мере, минимумом чувства уверенности, достижимого для ребёнка. Желания почувствовать себя уверенным и защищённым господствует над всем. В ходе развития в нормальных условиях ребёнку всё лучше удаётся использовать бессознательный диалог со своими объектами в сознательной и бессознательной фантазии, чтобы добиться успокоения. Немного позже я ещё буду говорить о природе этого диалога, но вначале я хотел бы представить другую клиническую иллюстрацию.

Один из моих пациентов, которому сейчас за 60, является практикующим гомосексуалистом с нарцизным расстройством характера. А кроме того у него склонность к ипохондрии, и в определённые периоды анализа у него появляется зуд, который по его мнению вызван чесоткой (пациенту даже удалось убедить в этом своего лечащего врача). Ему дали мазь с подробной инструкцией по применению. Пациент просил своего друга будить его в середине ночи, чтобы наносить мазь на всё тело. Через два дня зуд исчез, а неделю спустя начался заново, и пациент опять пошёл к врачу. На этот раз у врача, конечно, были сомнения, он предположил, что зуд может иметь и другие причины, но предписал прежнее лечение, и ночные втирания продолжались. Когда пациент пришёл в очередной раз к врачу, то тот сказал пациенту о возможности существования какого-либо вида нейродермита, намекнув, что возможно это психогенный зуд. В анализе обнаружилось очень сильное желание, чтобы я был тем, кто будет втирать мазь в его спину. На основе приведённого пациентом материала мне удалось показать ему его желание. После этого пациент припомнил, что ему рассказывали, что в младенчестве у него была экзема, и он просыпался по ночам от зуда. Пациент также вспомнил, что, будучи подростком, он звал мать, чтобы та втирала в его тело лосьон. Естественно, что это вызывало у него эротические ощущения, хотя эротический элемент служил исключительно подкреплению привязанности к матери, его потребности в её близости и успокаивающем присутствии. Позднее у пациента, как и у многих других детей, возник экстремальный страх разлуки и по ночам он звал мать, которая приходила и утешала его, хотя у него не каждый раз был зуд, пациент рассказывал о тревоге или огорчениях. Позднее, особенно после того как на пятом году его жизни родился брат, пациент использовал другие поводы, чтобы побудить мать каждую ночь приходить к нему.

Желание пациента быть близким матери, особенно когда он испытывал тревогу, проявлялось не только в симптоме зудящей кожи, но проявлялось во всём стиле личности — пациент постоянно имел проблемы, беспокоящие его, неотложные вопросы, нуждавшиеся в ответах. Этот паттерн был характерен и для его взрослой жизни. Можно было видеть, что многое в его характере вращалось вокруг того, чтобы иметь постоянный зуд какого-либо рода. Это обнаруживалось и в стиле его поведения на анализе, стало частью переноса и, естественно, контрпереноса. Приметно, что моей реакцией контрпереноса было чувство, что я должен был ему помочь при любой возникающей у него непосредственной проблеме. Мне стало ясно, что я был спровоцирован играть роль утешающей матери, и что пациент своим желанием пытался воспроизвести ощущение присутствия матери, чтобы экстернализовать свои взаимоотношения с материнским объектом.

А теперь я рассмотрю проблему отношений между репрезентантами Самости и репрезентантами внутренних объектов с несколько другой перспективы, а именно под углом зрения переноса и контрпереноса, так как перенос в самом широком смысле не ограничивается аналитической ситуацией, а является центральным компонентом в формировании новых привязанностей. К феноменам переноса относятся также бессознательные и часто изощрённые попытки манипуляции людьми. Такие ситуации являются или бессознательным повторением прежних переживаний и отношений, или защитным манёвром против повторения таких отношений, но в любом случае они представляют экстернализацию внутреннего отношения Самость-объект. Когда манипуляции переносом происходят в нормальной повседневной жизни, тогда персона, на которую они направлены, или отвергает навязываемую ей роль, или принимает её, частично или полностью. Скорее всего, бессознательное принятие или отвержение роли обусловливается целым рядом быстрых бессознательных сигналов, которыми два человека интерактивно обмениваются. Естественно, что такие элементы в разной степени присущи любому взаимоотношению, частенько обусловливаясь определёнными качествами другой персоны, носящей один из атрибутов значимого интроекта. Я хотел бы ещё добавить, что речь идёт не столько о некоторых атрибутах, сколько, говоря точнее, о тенденции другой персоны реагировать определённым образом. Персона будет изощрённо тестироваться на предмет того, будет ли она реагировать определённым образом или нет — это я назвал готовностью к ролевой игре (Sandler 1976). Вы наверняка заметили, что я делаю различия между какой-либо фигурой прошлого и интроектом; само собой понятно, что внутренний объект, особенно в результате фантазийной жизни ребёнка, содержит много элементов, которые отличают его от прежнего реального интернализованного объекта, причём иногда довольно существенно.

Существует параллель между формированием объект-отношения в повседневной жизни и процессами в ситуации переноса, хотя в последнем случае аналитик применяет специальную технику для того, чтобы вывести бессознательное пациента на поверхностность. Конечно, даже в аналитической ситуации каждый участник в любой излюбленный момент времени пытается кое-что навязать другому, экстернализовать. Это можно назвать интрапсихическим ролевым взаимоотношением. В таком контексте объект-отношения могут рассматриваться в качестве ценных ролевых взаимоотношений.

А теперь к понятию желания или желания-фантазии: в психологическом подходе любое желание содержит репрезентант Самости, репрезентант объекта и интеракцию между ними. Существует роль и для Самости, и для объекта. Ребёнок желающий добиться прочной привязанности, в качестве части этого желания имеет психическое представительство для такой привязанности; но в своём желании ребёнок имеет также представительство для объекта, специфически реагирующего на привязанность. Ролевые взаимоотношения, проявляющиеся в переносе, поэтому оказываются репрезентативными для важных аспектов желаний в бессознательной фантазийной жизни. Психоаналитическое понятие желания, ориентированного на объект, пытающееся добиться исполнения, нужно рассматривать как желательную ролевую интеракцию, в которой желательная или фантазируемая реакция объекта также является частью представления о желании, как и активность субъекта в этом желании или фантазии.

Таким образом, аналитический пациент пытается в рамках аналитической ситуации «актуализировать» ролевые отношения, содержащиеся в его актуально существующих бессознательных желаниях или фантазии. Но люди делают это не только в анализе. Не так далеко до открытия, что стремление к актуализации в аспекте реализации желаний присуще всем объект-отношениям. Я применяю понятие актуализация в смысле претворения в реальность. Я уже указывал на то (Sandler 1976), что аналитик использует не только свободно витающее внимание, но и то, что я мог бы назвать витающей готовностью к ролевой игре. Аналитик частенько до определённой степени позволяет себе исполнять навязываемые ему пациентом роли (или же защищается от них). Чаще всего пациент ставит для себя границы, насколько далеко он хочет здесь идти. Как и непрофессионалы, аналитики в особых случаях растягивают эти границы или полностью исполняют бессознательно навязанную им роль. Когда это происходит, тогда аналитик реагирует на пациента особым способом, так как пациент так сказать нажимает у него на правильную кнопку. Мы можем рассматривать такие инсценировки в качестве компромисса, предоставляющего аналитику полезную информацию о реализующемся желании объект-отношения, которое пациент пытается актуализировать в переносе, а также о важном компоненте привязанности.

Я хотел бы показать различия между понятием внутреннего объекта и понятием бессознательной фантазии. До сих пор можно услышать, что психический репрезентант объекта в бессознательной фантазийной жизни пациента идентичен внутренним объектом. Но правильнее бы было использовать понятие «внутреннего объекта» для психологических структур (а под структурами я понимаю стабильную формацию и схемы, организованные вне области субъективных переживаний), а не для сознательных и бессознательных фантазийных образов Самости и объектов.

Во время развития ребёнка сознательное и бессознательное восприятие интеракции с объектами внешнего мира, каким бы примитивным или искажённым оно ни было, приводит к созданию структур, которые мы можем назвать внутренними объектами. Наибольшее значение в создании таких структур имеет воздействие детской фантазийной жизни. В бессознательных фантазиях можно обнаружить определённые темы, которые, прежде всего, специфичны для ребёнка. Значительная часть тем относится к привязанности ребёнка к своему объекту, отражаясь во внутренних объект-отношений.

Таким образом, структуры, которые мы называем внутренними объектами, большей частью детерминируются фантазийной жизнью младенца, образами, которые его фантазия создаёт об объектах, а также стилем взаимоотношений фантазийных объектов с ребёнком, и наоборот. В определённом смысле внутренние объекты можно рассматривать как специфическую форму структурного воплощения того, что было воспринято, и того, что было сфантазировано ребёнком. В ходе формирования таких структур во время инфантильного развития они могут предоставлять форму объектам в фантазийной жизни ребёнка. Существует так сказать двойная колея, позволяющая появиться внутренним объектам на основе восприятия и фантазий детей, опять же в свою очередь дающая базис, служащий в качестве организующей структуры для материала фантазий и для актуализации этих фантазий во взаимоотношениях персоны с другими людьми — а в анализе — для важных аспектов переноса. Внутренние объекты могут рассматриваться в качестве структурного фундамента для актуальных фантазий, предоставляющего безусловно необходимые чувства, сопровождающие переживания присутствия объекта.

С другой точки зрения мы можем задаться вопросом: какие роли внутренних объектов и внутренних объект-отношений подходят для практикующего аналитика? Я полагаю, что эти понятия являются также организующими конструктами для мышления аналитика, а для теоретика — организаторами теоретических конструктов. В аналитической ситуации психоаналитик может видеть или знакомиться только с мыслями, фантазиями, чувствами и поведением, которые пациент привносит в той или иной форме. На основе этого материала аналитик может осознать свои собственные реакции. Пока аналитик всё это воспринимает, внутренние объекты и внутренние объект-отношения могут только предполагаться в качестве организаций, находящихся позади привносимого пациентом материала. Когда мы говорим о внутренних объектах или внутренних объект-отношениях, речь идёт о гипотетических конструкциях аналитика, сведения о которых могут передаваться пациенту, чтобы закрепить выявленный посредством аналитической работы материал в подходящих рамках.

Позвольте мне проиллюстрировать сказанное мною. Пациент сообщает, что он испытал громадный страх, когда его автомобиль был задержан полицейским, так как пациент был уверен, что допустил что-то ужасное. А полицейский всего-навсего сказал, что необходимо отремонтировать задний свет. Пациент рассказывает о письме, которое он получил от налоговых органов, и как он испытал панику перед открытием письма, думая, что забыл уплатить налоги и теперь его ожидают большие штрафные санкции. Пациент рассказал о нескольких схожих вещах. Психоаналитик обратил внимание пациента на его чрезмерный страх за то, что он виновен перед аналитиком в каком-то ужасном проступке. Из материала с выступающей повторяющейся тематикой, рассказанного пациентом, аналитик смог сконструировать взаимоотношения с угрожающим внутренним объектом, которые экстернализуются в различнейших ситуациях. А кроме того, психоаналитику удалось заметить, что отношения пациента к своему внутреннему объекту не только воспроизводятся в ситуациях, в которых пациент испытывает тревогу и чувствует себя виновным, но что существует также садомазохистическая привязанность к объекту. Поэтому было бы вполне разумным показать пациенту, как присущие ему агрессивные желания постепенно спроецировались на объект и олицетворились в последнем. Концепцию аналитика о внутреннем объекте и о взаимоотношениях пациента с этим объектом необходимо связать с функцией, которую этот объект играет во внутренней жизни и в психопатологии пациента.

Внутренний объект в той форме, в которой я его здесь понимаю, проявляется только в виде своих дериватов. То, что воспринимают аналитик и пациент, соотносится с гипотетическим внутренним объектом в его взаимоотношениях и интеракции с Самостью пациента. Эта конструкция необычайно ценна как для аналитика, так и для пациента, так как при аффективной и когнитивной приемлемости и понимании пациентом её важности, конструкция становится частью расширенного видения пациентом своей собственной Самости и своего внутреннего мира. Такое видение оказывается неизбежным для развития того, что мы называем аналитическим инсайтом.

Исследования привязанности показали важность привязанности для развития, да и вообще для психической жизни. Полученные данные показывают центральное значение привязанности для нашей жизни. Поэтому нам необходимо исследовать роль чувства безопасности и надёжности, которыми нас обычно наделяют заботящиеся родители, а также природу и степень интернализации внешних источников этих чувств. Нужно подумать и о том, каким образом чувство уверенности генерируется внутри души, провоцируясь в развитии ребёнка как внутренними, так и внешними источниками.

В качестве поразительно продуктивного метода для исследования этой области оказалось исследование фантазийный историй, рассказываемых детьми. Нам удалось обнаружить, что существует взаимосвязь между родительским стилем рассказа и реакциями детей в ситуации чужака. В этом месте я применяю понятие бессознательной фантазии для фантазий в ситуации Здесь и Сейчас, например, среди всего прочего, для актуальных дериватов внутренних объектов в форме субъективных репрезентантов1.

Главной функцией такого фантазирования является сохранение чувств уверенности и хорошего самочувствия (Sandler, Joffe 1969). Фантазирование принимает форму более или менее постоянной бессознательной внутренней фантазируемой интеракции или внутреннего диалога между Самостью и актуальным дериватом внутреннего объекта. В определённом смысле в течение всей нашей жизни мы должны заново воссоздавать эти чувства, возникшие в присутствии родительского объекта. Чувства уверенности мы достигаем с одной стороны отреагированием во внешнем мире, а с другой стороны — посредством более или менее непрерывного бессознательного фантазирования.

Я назвал это «гироскопической»2 или стабилизирующей функцией бессознательной фантазии, описав её следующим образом: «Гироскоп фантазии можно рассматривать в качестве прялки в нескольких смыслах. Он переформировывает (ткёт) наличный сырой материал в образы, которые могут отличаться по своей сложности. Гироскоп, как и прялка, имеет для индивидуума, надолго оказавшимся в опасности потерять равновесие, адаптивную функцию равновесия. Гомеостатическая выравнивающая функция фантазий заключается в освобождении от отвращения и достижении наслаждения (насколько это возможно), а также уверенности и успокоения. Мы достигаем „компенсации посредством фантазий“ и обеспечиваем интрапсихическую адаптацию, прежде всего посредством применения различных механизмов защиты и воссоздания диалогов с фантазийными объектами, имеющих корни в интроектах детства. То, что организуется описанной нами бессознательной фантазией, служит для достижения и поддержания чувства самосохранения. При этом в отношениях с репрезентантами объектов используются механизмы защиты, посредством которых аспекты репрезентантов Самости приписываются репрезентантам объектов, и наоборот. При конструировании бессознательной фантазии мы обнаруживаем в этом контексте все вариации проекций, идентификаций, проективных идентификаций, смещений и экстернализаций того или иного вида» (Sandler 1988)3.

Короче: в этих бессознательных процессах происходит манипуляция субъективными психическими репрезентантами, чтобы контролировать постоянные угрозы для интегрированности Самости, а потому и для чувства уверенности индивидуума. Во время индивидуального развития такие процессы защиты, если они становятся привычными, помогают сформировать структуру личности и её модус взаимоотношений с людьми. Простым примером может послужить известный феномен, наблюдающийся с детьми, не пережившими положительного опыта общения с матерью — в своей позднейшей жизни они начинают преданно заботиться о других. Можно считать, что обращение ролей вначале возникло в фантазии в качестве защитного манёвра, создавая новую фантазию, в которой могло реализоваться желание, а потом уже она воплощается в реальных действиях.

Если гироскопическая или стабилизирующая функция фантазии имеет своей целью восстановление равновесия индивидуума, тогда можно считать, что гироскоп выходит из равновесия, когда страх или какой-либо другой аффект не может быть contained, так как психика переполнена воспринимаемыми стимулами. Если окружающую среду не удаётся взять под контроль, тогда индивидуум может предпринять радикальные изменения, чтобы восстановить равновесие, чтобы приобрести чувство уверенности и добиться сплочённости Самости. Здесь между людьми существуют значительные различия. Возможен радикальный поворот к интеракции с фантазийными объектами или регрессия до примитивных форм поведения и мышления.

В этом контексте решающее значение имеет размер поглощённости индивидуума в своих бессознательных фантазиях опасными ситуациями, которые в фантазии и преодолеваются. Чем больше такие бессознательные фантазии занимаются контролем постоянно повторяющихся мыслей, обременённых страхом, тем больше неприятные и угрожающие элементы внутренних объект-отношений приводят к фантазиям, тем выше возможность дестабилизации защитных и адаптивных функций бессознательной фантазии.

У младенца отсутствие ситуации, наделяющей уверенностью, может спровоцировать тревогу или остро вспыхивающую панику. Четыре категории поведения детей, находящихся в «ситуации с чужаком», мы рассматриваем как различные адаптивные стратегии поведения, которые могут применяться для того, чтобы справиться с тревогой. Даже в возрасте 1 года можно наблюдать различия между детьми как по силе переживаемой ими тревоги, так и по способу обращения с ней. Особенно интересен здесь способ, которым дети группы D (дезорганизованно-дезориентированная категория) проявляют необычайно примитивные реакции при попытке справиться с паникой, сопровождающей дезорганизующие переживания, связанные с разлукой, что хорошо показала Mary Main. К таким детям ещё до сталкивания их с ситуацией разлуки необходимо проявлять большую заботу.

Хотя дети, относящиеся к дезорганизованной категории, могут проявлять «контролирующее поведение с обращением ролей», как показала Mary Main «когда они сталкиваются с историями о разлучении с родителями или их просят разыграть эти истории, то у них появляются сохраняющиеся признаки дезориентации и дезорганизации». Полученные данные о том, что маленькие дети категории D имеют родителей, тоже относящихся к этой категории, как показывает Adult-Attachment-Interview, само собой поражает, но в настоящее время мы можем только высказывать умозрительные предположения о том, почему такие родители склонны провоцировать у своих детей повышенную тревогу. Убедительной кажется идея Mary Main и Erik Hesse, что «смещаемые состояния» родителей, как они назвали этот феномен, могут приводить к тревожному и заражающему тревогой поведению, воздействующему потом на детей. Возможно, стоит ещё добавить, что своеобразие детей в огромной степени является следствием поведения родителей, находящихся со своими детьми в постоянном диссонансе, не сопереживающих им и неспособных в достаточной мере с ними идентифицироваться. А как следствие этого родители провоцируют в детях состояние повышенной тревоги и постоянные переживания утраты чувств уверенности и защищённости до такой степени, что разлука вызывает экстремальную панику, приводящую ребёнка к примитивным адаптивным реакциям. Эта ситуация хорошо отражается в фантазиях детей, принадлежащих к этой категории, о катастрофах, которые происходят в выдуманных детьми историях с разлукой. Было бы интересно узнать, кого эти дети выбирают позднее в качестве партнёра, создать гипотезы о том, какого рода внутренние объекты имеют дети, а когда такие дети оказываются в анализе, какого рода отношения переноса возникают.

Заключение

Исследования привязанности, прежде всего новейшие работы Mary Main, на мой взгляд, имеют наивысшее значение для психоанализа и психоаналитиков, и я надеюсь, что наши дискуссии укрепят связи между исследованиями привязанности и психоаналитической практикой.


Примечания:

[1] Понятие «репрезентант» может применяться или для структуры (схемы) скажем объекта или интеракции Самость-объект, или для сознательного и бессознательного субъективного материала. Часто представлены вместе оба значения, так что никогда не нужно забывать, что именно подразумевается.
[2] Гироскоп — прибор, обнаруживающий осевое вращение земли
[3] Проективной идентификации аспекты репрезентанта Самости приписываются объекту, и тогда объект контролируется, причём достигается иллюзия контроля чего-то в самом себе, хотя оно и диссоциировано от себя.

Литература

  1. Bowlby (1958). The nature of the child’s tie to his mother
  2. Bowlby (1958). «The Background of Safety»
  3. Sandler J. (1959). Identification in children, parents and doctors / MacKeith R., Sandler J. (ed.). L., 1961
  4. Sandler J., Joffe W.G. (1969). Toward a basic psychoanalytic model / Sandler J.(ed.) From Safety to Superego. NY, L., 1987
  5. Sandler J. (1976) Контрперенос и принятие роли / Psyche — Z. Psychoanalyse, 30 (4)
  6. Sandler J., Sandler A.M. (1988). The gyroscopic function of unconscious fantasy / Feinsilver D.B. (ed.) Toward a Comprehensive Model for Schizophrenic Disorders. Hillsdale